Чтение онлайн

— Я тятьку уговорила, — оправдывалась Фимка совсем шепотом. — Он сказал, что хоть сейчас запишется. А мамка не хочет. Я, что ли, виновата?

— Виновата, виновата! Так будешь говорить, так, конечно, виновата будешь. Ну, начинай снова.

Иной раз они просиживали до вечера, Вася все больше разъярялся, передразнивал ее, лез с кулаками. Она еще больше путалась, говорила все тише и под конец вовсе замолкала.

За день перед праздником Вася сказал учительнице, что с Фимкой ничего нельзя сделать, она только все испортит.

— Лучше кого-нибудь другого, — сказал он, уверенный, что, кроме него, никого назначить нельзя.

Учительница ничего ему не ответила, а после занятий осталась с Фимкой сама. Фимка опять стала у доски, приготовилась к полету.

— Товарищи… — с трудом выдавила она.

— Вот, хорошо! — одобрила учительница.

— Нынче девятнадцать лет, как царя прогнали…

— Правильно! Молодец! — похвалила учительница.

— Теперь у нас нет никаких царей и помещиков. Мы сами все устраиваем для себя. Из-за этого у нас жизнь стал хорошая.

Голос у Фимки становился тверже, хорошие слова говорились сами собой. Она спокойно досказала все, что надо, и сама удивилась этому. И скорее попросила:

— Можно еще раз?

Учительница согласилась. Фимка начала снова и сказала еще лучше.

Утром накануне праздника Фимка как проснулась, так и начала твердить: «Товарищи, нынче девятнадцать лет… Товарищ! Нынче девятнадцать…»

За завтраком мать спрашивает ее что-то, а она ей:

— Товарищи, нынче…

Не успела поесть как следует, побежала в школу. Там учительница рассказывала про Октябрьскую революцию. Потом были уморительно веселые Петрушки. Потом все окна закрыли ставнями в темноте на белой стене показывали кинокартину про Ленина и еще одну, веселую. Все хохотали, кричали, а Фимка нашептывала свою речь.

Когда все кончилось и отряд с барабаном, со знаменем прошел по селу, она прибежала домой пообедать. До большого митинга времени еще было много, но Фимка так торопилась, что обожгла себе щами весь рот.

— Тише ты! — закричала на нее мать. — Не видишь, пар идет. Что, за тобой гонятся?

Фимка таращила глаза, набирала в рот холодного воздуха, что бы утишить боль, а сама про себя твердила: «Товарищи, нынче девятнадцать лет…»

Вылезли из-за стола. Отец оделся и ушел. Фимка убрала чашки ложки, хлеб, постелила скатерть и тоже стала одеваться. Мать покормила маленького Петьку и, зевая, сказала:

— Пойти, что ли, на эту их митеньку?

— Митинг, — засмеялась Фимка. — Какой тебе митенька?

— Ну, митик. Я ведь не знаю этих ваших названиев. Ты, Фимка, далеко ли собралась? Раздевайся да вон с Петькой посиди, а то он чего-то кашляет.

Фимке будто второй раз обожгло рот.

— Как «посиди»?! Мне нельзя, я тоже туда пойду.

— Зачем это ты попрешься? Там одни большие будут.

— Ну что же, и мне надо, мена назначили туда.

— Ничего, обойдутся и без тебя.

— Да нельзя же, мама! Говорю — назначили.

— Будет брехать-то! Назначили! Какая комиссариха нашлась!

Фимка просила, уговаривала, два раза принималась плакать — никакого толку. Мать собралась, посадила Петьку на кровать и ушла, да еще пригрозила напоследок:

— Ну, смотри у меня: если ты бросишь его да уйдешь — лучше домой не вертайся!

Когда захлопнулась за ней дверь, Фимка легла рядом с Петькой и вся затряслась от слез.

II

На собрании мужчины уселись сзади, женщины впереди. Татьяна, Фимкина мать, была во втором ряду. Она плохо, без всякого интереса слушала выступавших ораторов — сначала приезжего из рика, потом своих: председателя колхоза, секретаря, двух комсомольцев. Потом председатель сказал:

— От пионерского отряда и школы слово скажет Фима Сухарева. И оглянулся назад, ища Фимку.

«Ишь ты! — подумала Татьяна. — Правду она, значит, сказывала. А я не пустила. Нехорошо. Народ-то позавидовал бы. Из всего села выбрали девчонку».

Вдруг из-за стола, сбоку, показалась Фимка. Она вышла на край подмостков, откинула прядку волос, раскрылила руки. Татьяна глазам не верила.

— Товарищи! — крикнула Фимка тоненьким, пронзительным голоском.

— Ах ты, окаянная! — не выдержала Татьяна. — Это ты этак с мальчишкой-то сидишь?

У Фимки опустились руки. Она растерянно оглянулась на президиум.

— Татьяна Семеновна! — строго сказал председатель. — Не мешай говорить. Сейчас не время об этом.

— Как это так — не время? Парнишка там, может, убился а тебе — не время?

Сзади засмеялись. Татьяна оглянулась на них, хотела ругаться, но услышала тихий голос Фимки:

— Да не убился, он вовсе не дома.

— А где же он?

— Сейчас покажу.

Она пошла было назад, за стол, но оттуда кишел приезжий из рика. В руках у него был закутанный в два одеяла Петька. Приезжий высоко поднял его и, улыбаясь, сказал:

— Вот он, целехонький. Теперь, брат, уж он не твой. Мы его в Москву назначим, управляющим молочным трестом.

Татьяне понравилась и шутка и то, что этот приезжий, самый главный тут, так по-свойски говорит с ней. А главное, так удивительно хорошо держит Петьку, будто отец родной. Она сразу подобрела, отмякла.

— Ну, дочка, — повернулась она к Фимке, — скажи, чего ты хотела. Скажи, уж я не буду…

Фимка опять раскрылила руки, сказала «Товарищи!» — и запнулась. У нее выскочили все слова, какие надо было сказать.

— Ну, скажи, скажи, дочка, — подбадривала ее мать.