Чтение онлайн

– Я не могу поверить в это, – сказала Рианнон. – С чего бы леопарду избавляться от своих пятен?

– Я не думаю, что они избавились от пятен. Они просто сменили младенческий пушок и игривые повадки на истинную шкуру. Одной из причин этого, конечно, является то, что члены нашего семейства никогда не вступали в брак иначе, чем по взаимной искренней любви, – тут Сибелль с участием взглянула на Рианнон. – Ты ведь знаешь, что со стороны Саймона это совершенно свободный выбор, никак не связанный с пожеланиями твоего отца.

– Да, я знаю об этом, но… Ты говоришь, что мужчины никогда не меняют свои привязанности. Это кажется очень странным…

– Вовсе нет, – перебила ее Сибелль. – Естественно, задача женщины – сделать брак приятным и интересным. Если женщина перестает быть интересной для своего мужа, он вскоре начинает смотреть по сторонам. Но мужчины, как правило, в любовных делах – очень неприхотливые создания. Не так уж трудно поддерживать в них беспокойство за семью и желание.

Эта высокомерная снисходительность развеселила Рианнон.

– Я не считаю Саймона слишком неприхотливым, – призналась она.

– Это потому, что ты вкладываешь в его голову свои мысли и чувства, – заметила Сибелль с проницательностью ясновидящей. – Он говорит тебе чистую правду, а ты не хочешь слушать его. Рианнон, он рассказывал мне о своих женщинах, когда я еще была ребенком, и никогда ни разу он не говорил о любви, пока речь не зашла о тебе. Для Саймона теперь перестанут существовать другие женщины. Его честь привязана к тебе так же, как и сердце.

– Мне не нужна верность против желания, только из чувства долга! – с жаром воскликнула Рианнон.

Сибелль раздраженно вздохнула в ответ на тупость своей подруги.

– Это будет не против желания, если только ты не добьешься этого сама своей глупостью и жестокостью. Почему ты так плохо о себе думаешь? Ты же такая красивая. В тебе есть такое… необычное, которое должно покорять любого мужчину. А Саймон уже перепробовал в женщинах все, что можно попробовать. Он выбрал тебя осознанно, а не по неведению.

Рианнон молчала, горько сожалея, что вообще позволила втянуть себя в этот разговор. Она знала, что Сибелль говорила правду – Саймон говорил то же самое, и в этом была обычная логика, которая делает маловероятное невозможным. Но это не приносило Рианнон счастья. Это лишь добавляло к ее желанию чувство вины, разрывая фальшивое прикрытие от страхов, в которых она не хотела сознаться сама себе. И чем сильнее вина и желание влекли ее к Саймону, тем больший ужас она испытывала. Она понимала только одно – чем сильнее она любит, тем больше будет страдать. И от мысли об этом ей становилось не по себе.

К счастью, вскоре навалилось столько дел, что личные переживания пришлось отложить в сторону. В день открытия совещания епископ Солсбери возобновил свою атаку при поддержке епископа Лондонского. Король также собрал подмогу, но под пронзительным взглядом Роджера Лондонского все помощники короля присмирели. У епископа было лицо настоящего мученика, носящее следы аскетизма и самоотречения, и все знали, что его роскошный наряд, подчеркивавший величие и значение святой церкви, прикрывал власяницу, которая терзала немытую, измученную самобичеванием, плоть, напоминая прелату могущественной церкви о свершенных грехах.

Только Винчестер не терялся, но его тщательно продуманные объяснения и урезонивания терялись перед прямодушным огнем веры епископа Лондонского. Кесарю, конечно, должно отдавать кесарево, но Богово принадлежит церкви.

– Неприкосновенность убежища нарушена, – твердо произнес Роджер. – Этого не отрицает никто. Хьюберт де Бург должен быть возвращен туда, где он был захвачен, и в том же состоянии.

Солсбери несколько раз едва не углубился в дискуссию, которая могла привести, конечно, только к победе Винчестера, куда более искушенного в юридических тонкостях. Каждый раз епископ Лондонский останавливал его прикосновением руки и повторял свое заявление. В Роджере Лондонском было нечто такое, что брало за душу. Даже в самой кипучей ярости и раздражении Генрих был слаб. Он уже имел когда-то спор с Роджером Лондонским и потерпел крах. Он помнил об этом и уже начинал думать, не напрасны ли эти пререкания. Почувствовав это, Винчестер принудил его сказать, что он подумает об этом деле, тем самым давая понять, что аудиенция закончена. Солсбери вроде бы собирался что-то возразить, но Роджер Лондонский снова остановил его.

– Да, – сказал он своим тонким, но достигавшим куда надо голосом, – подумайте об этом. Подумайте, стоит ли подвергать опасности вашу бессмертную душу назло старому, беззащитному, сломленному человеку.

Поскольку Генрих был искренне, хотя едва ли сознательно, религиозным человеком, эти слова могли выиграть все дело, если бы его сразу же не отвлекли, не дав задуматься над ужасом последних слов святого отца. Не успели умолкнуть епископы, как начали шуметь бароны. Слухи об исходе перемирия с Пемброком дошли уже до всех. Если Генрих и питал какие-либо иллюзии насчет безразличия знати к неприятностям Ричарда Маршала, то ему очень скоро пришлось вернуться на грешную землю.

Нарушение такого соглашения – формальной уступки замка с его последующим возвратом – задело в каждом чуткую личную струну. Каждый понимал, что подобное могло случиться и с ним. Было довольно распространенным обычаем, когда барон передает свой замок королю на определенное время с определенной целью, например, в качестве гаранта своего поведения, или возврата долга, или в связи с особой военной необходимостью. Теперь каждый увидел, как жестоко может быть обманут по прихоти короля. Естественно, все сразу вспомнили, с чего начался спор, – с того, что Генрих без суда или каких-либо разумных обоснований лишил собственности Гилберта Бассетта из Апэйвона.

Совет начался так бурно, что пришлось вмешаться епископам. Даже Винчестер умолял хотя бы немного охладить тон. Затем, когда стало очевидно, что страсти накалены настолько, что спокойствие восстановить не удастся, совет был распущен, чтобы возобновить заседание на следующий день.

Все случившееся во всех подробностях обсуждалось женщинами в гостиной Элинор. Рианнон с изумлением заметила, что Элинор, Джоанна и Джиллиан были возбуждены даже больше мужчин и еще более непреклонны в том, что право собственности на земли должно быть неприкосновенным, превалируя над всеми остальными интересами, над всеми вопросами добра и зла. Только Рианнон и Саймон держались относительно спокойно.