Верность
Шрифт:
— Ну конечно, — нетерпеливо отозвалась Инга.
— Тогда идемте, если не боитесь — отвезем, — коротко сказал молодой.
Инга, долго не раздумывая, взяла вещи и пошла к повозке.
— Вещички свои вы вот сюда положите, — старичок взял из ее рук чемодан и запихнул его куда-то. — А сами в бричку забирайтесь. Поехали!
Они уселись втроем, Инга посередине. Было тесно и неудобно, Инга чувствовала себя неловко и даже пожалела, что согласилась ехать.
— Но, Сивка, но! Поехали!
Повозка тронулась с места и затряслась по неровной мостовой. Колеса загрохотали в утренней тишине, грохот их гулко ударялся о стены домов и закрытые ставни. Инге казалось, что сейчас все жители городка проснутся и, обозленные, выбегут на улицу. Но повозка, продолжая грохотать, свернула куда-то налево и неожиданно тихо покатилась по мягкой песчаной дороге.
— Вам неудобно? — спросил молодой.
Инга почувствовала, что он старается отодвинуться.
— Нет, мне хорошо, — поспешила ответить она.
— Да чем девушке плохо — между двумя кавалерами сидит, — пошутил старичок.
Короткое время раздавалось только громыханье повозки, затем молодой опять заговорил:
— На какой хутор едете?
— Не знаю, — протянула Инга. — Видите… я туда на работу еду.
— На работу?!
— Да… на работу! — повторила Инга почти с вызовом.
— В сельсовет? — спросил молодой.
— В библиотеку.
— В таком случае, будем знакомы — Юрис Бейка… Председатель колхоза «Силмала», — он протянул Инге руку.
Председатель?! Такой мальчишка? Хвастает! Инга молча подала руку и сказала:
— Ингрида Лауре. — В голосе ее прозвучало недоверие.
Утренняя заря охватила уже весь небосклон, на обочинах дороги отчетливо вырисовывались деревья и кусты. Над низиной тянулось бледное туманное облачко. Из густого куста вдруг метнулся темный клубок и исчез в хлебах по другую сторону дороги.
— Глянь, косой улепетывает! — воскликнул старик.
Инга украдкой пыталась разглядеть младшего спутника. В сумерках она различала продолговатое лицо и темные глаза под кепкой. Нет, для председателя ты, конечно, молод!
А Юрис, уловив Ингин взгляд, серьезно сказал:
— Я, правда, тут председателем только первый год… вернее — несколько месяцев.
— А мне показалось, что вы шутите, — пробормотала Инга.
Вот-вот над лесом должен был явиться краешек солнца. Они ехали мимо поросших кустами и белыми березами склонов, мимо лугов, где на пестрых цветах и сочной траве сверкала тяжелая серебряная роса. Из темно-зеленой ржи выпорхнула какая-то серая птица. Вдруг за песчаным пригорком с несколькими сосенками, точно иззелена-багряная, наполненная до краев чаша, засверкало озерко. А за ним на другом берегу загадочной, темно-темно-зеленой стеной встал ельник.
— Как тут красиво! — вырвалось у Инги.
— Здесь начинаются наши владения, — сказал председатель. — Кстати, в этой лужице много рыбы.
Они въехали в густой еловый лес, и их обдало сырым, острым запахом мха. Под густыми ветвями еще царила тьма.
Так вот она, твоя далекая, чужая сторона, из-за которой ты так долго ломала себе голову, не зная, как поступить. Ведь такие вопросы сразу не решаются. То тебя окрыляли воодушевление и твердая решимость, то одолевали скептические мысли: а что, если окажется слишком трудно и ты не выдержишь одиночества сельской глуши, вдали от привычного города, а что, если начнешь жалеть? Человека, конечно, не привяжешь — в любое время он может уложить чемодан и вернуться туда, откуда приехал. Но все ведь зависит от характера. У иной девушки, пускай ей только двадцать лет, уже развито сознание долга и то, что называют чувством собственного достоинства. И для нее было бы немыслимо через месяц или два снова потащиться с вещами на автобус, со сконфуженной улыбкой позвонить у дверей рижской квартиры и сказать удивленной матери:
— Ну, вот я опять дома… вы все-таки оказались правы — не выдержала.
Почти то же самое пришлось бы повторить и в комитете комсомола.
О нет, это было бы не похоже на тебя, Инга! Ты лучше посмотри, какие могучие ели вздымаются по обе стороны дороги. Смотри, вот вдали перед тобой уже занимается заря — значит, лес скоро кончится. И разве это не чудесно, что вот-вот перед твоими глазами откроется совсем новый, еще невиданный пейзаж, и ты еще не знаешь — будет ли это холм или долина, густое ржаное поле или цветущий луг, или, может быть, опять маленькое иззелена-багряное озеро? Лужица…
Но где ты все же остановишься? Гостиницы ведь там нет. И ни одного знакомого. Может, и не всегда хорошо поступать по-своему, может, иногда лучше послушать мать и отца, когда они советуют: «Сперва съезди и осмотрись, а уж тогда решишь». Но на то человек и молод, чтобы ответить: «Чего мне осматриваться? Я решила — и еду!»
И вдруг лес кончился. Только что показавшееся солнце затопило весь мир сверкающим светом. Свет этот обнимает, ласкает и греет, сердце захлестывает теплая волна, — ты не знаешь отчего: то ли от жизнерадостности, которая пронизывает тебя, то ли просто оттого, что ты молода.
Инга! Или, может, ты чувствуешь, что это правильно и хорошо, что ты сейчас на опушке темно-зеленого елового бора, в котором только начинает легко шуметь утренний ветер, просыпаются птицы и на ветках сверкает обильная роса? Может, именно там, в этой серой кучке домов на пригорке, вокруг которого простираются поля, ты и найдешь свое место?
Да, так непременно будет, так должно быть. Выше голову, Инга, ты приехала домой!
За поворотом дороги молодой председатель остановил лошадь и махнул рукой в сторону окруженного густыми деревьями дома из красного кирпича:
— Сельский Дом культуры… Там и ваша библиотека.
Инга засуетилась:
— Большое спасибо, что подвезли, — и, собираясь слезать, протянула председателю руку.
— Погодите, — остановил ее тот. — Как ты думаешь, Смилдзинь, если мы девушку подвезли, так не должны ли и жилье ей подыскать?
— Вот не знаю, это уж посложней, — проворчал старик.
— Надо бы где-нибудь поблизости, — продолжал Бейка, что-то обдумывая. — Сермулисы не согласятся — не такие они люди… Можно было бы в «Апшукалнах», но мне не хочется, не понравится вам… Погоди, погоди, может, попробовать… Послушай, Смилдзинь, поворачивай к Себрисам!