Верность
Шрифт:
— Добрый вечер, мать, — сказал он, скидывая полушубок и шапку. — Как у тебя тепло, а у нас…
Он подошел к горячей плите погреть руки и после паузы, не поворачиваясь к матери, тихо сказал:
— Даце не скоро придет. Она осталась у Инги. Знаешь… Юриса сильно деревом ушибло.
Алине смотрела на сына, как на видение, но сердце ее билось все спокойнее. Затем из груди вырвался глубокий вздох, и Алине в мыслях горячо поблагодарила господа.
Она подошла, подняла брошенный на стул полушубок, повесила его на место и погладила плечо сына:
— Ох, господи, как Вилкуп напугал меня… я уже собралась бежать. Зашел и сказал, что и тебя деревом пришибло… не приведи господь, как я перепугалась! Хорошо, что ты пришел… как хорошо!
Теодор повернулся к матери, и она заметила, как сильно он устал. Он как-то странно улыбнулся и тихо сказал:
— Я бы не пришел… не знаю, что было бы со мной, если бы не Юрис. Меня бы тоже деревом придавило.
— Что… что ты говоришь?
Алине открыла духовку и поставила миску с грибами. Широко-широко раскрытыми глазами она смотрела на сына.
— Он?..
— Он меня спас, мать. А сам не успел отскочить…
Алине молча поставила грибы и картофель на стол, достала тарелку, нож, вилку. Налила в кружку горячего чаю, задумалась, потом пошла в кладовую и вернулась с баночкой меду. Все это она молча поставила перед сыном.
Отошла к плите и оттуда смотрела, как Теодор ест, быстро и без аппетита, словно по обязанности. Когда он, обжигая губы, торопливо хлебал чай, Алине спросила:
— А что с ним, сильно его ушибло?
— Сильно, — ответил Теодор и встал. — Скоро доктор будет. Сейчас пойду обратно. Я пришел только сказать тебе, чтобы ты не беспокоилась, что мы так поздно…
Алине ничего не ответила. Даже не кивнула. Она молча перемыла посуду и тряпкой все терла и терла уже давно чистую тарелку, словно хотела протереть в ней дыру.
Двенадцатая глава
Вы замечали, что уже в феврале в воздухе пахнет весной? Может, это только кажется, а может, и в самом деле так. Вслушайтесь хорошенько — и леса шумят иначе, это уже не мрачный, безнадежный гул, в нем уже какое-то волнение, надежда, ожидание. И тоска по чему-то далекому.
Что это за люди, которые не видят красоты красно-коричневого ивняка и застенчивых сережек орешника, этих первых вестников весны, и иззелена-желтых ветвей молодой вербы, когда над ними светит блеклое февральское солнце? Жизнь просыпается. Под корой деревьев уже струятся соки. И кажется, что кусты у дороги с каждым днем розовеют, почки цветов орешника набухают и скоро усыплют синеватый снег желтой пыльцой.
Что это за люди, которые не способны все это видеть, не способны любить заснеженные поля, темно-зеленые леса и серые кучки домов с их веселыми столбиками дыма? Что это за люди, которые не способны внести во все это жизнь и трудовое оживление?
Пока Юрис лежал в Тауренской больнице, а потом дома, его замещал Атис Рейнголд. Веселый бригадир посерьезнел, стал даже угрюмым. Ему, должно быть, хотелось блеснуть — показать себя перед председателем.
Молодежь в самом деле старалась. Она продолжала валить в лесу деревья. Бревен понемногу становилось все больше. Они лежали на вырубках и ждали, пока их подберет трактор и потащит к опушке, на дорогу.
И остальные колхозники не спали. Работы был непочатый край: семена, инвентарь, с которым было столько мучения, навоз, торф.
Строительная бригада ремонтировала большой сарай в «Цаунитес», перекрывала его, прорубала в стенах окна, ставила перегородки, делала насесты. Весной тут собирались поместить тысячи полторы цыплят. А пока надо было привести в порядок будущую свиноферму во второй бригаде.
В прежние годы зима в Силмале тянулась медленно, просто не знали, чем заняться. А теперь дня не хватало. Не успели оглянуться, как половина февраля была уже позади, а сколько еще не сделанного.
Председатель все еще лежал в постели, но кому-то надо было ездить в город, доставать провода и трансформатор. Не хватало запасных частей для трактора, их тоже надо было где-то раздобыть. Максис уже дважды был в Риге.
Каждый вечер Атис садился к постели Юриса с листом бумаги и карандашом. Они вместе обсуждали и намечали работу на завтра.
Юрису страшно надоело лежать. Если бы Инга так горячо не противилась, он, вопреки запрету врача, пытался бы хоть сидеть. Не потому, что лежать скучно, — нет, он зря времени не терял: много читал, — а потому, что подходила весна, и каждый день рассветал с новыми заботами.
В сенях раздались шаги Инги — быстрые и нетерпеливые. Дверь открылась, и на Юриса пахнуло свежестью.
— Добрый вечер, больной… что ты делаешь?
— Лодыря гоняю, что же мне еще делать?
Инга повесила пальто, подышала на руки и подошла. Склонилась над кроватью и положила голову на подушку, прижимаясь к щеке Юриса.
— Ты очень ждал меня? — спросила она.
— Совсем не ждал…
Здоровой рукой он повернул к себе Ингу и прижался к ней губами. Они оставались так долго.
— У тебя такие приятные, холодные щеки, они так хорошо пахнут, — сказал Юрис.
— Не зря я весь день хвойным одеколоном дышу, — тихо засмеялась Инга, вороша пальцами его волосы. «Как я люблю тебя, — думала она, — и с каждым днем все больше… разве не странно?»
Потом она отошла от кровати и стала хлопотать около стола.
— Ты, наверно, проголодался! Накормлю тебя и побегу.
Юрис, подперев голову здоровой рукой, следил за Ингой: она принесла из кухни ужин, нарезала хлеба, поставила все на столик рядом с кроватью и стала кормить его. Есть самостоятельно ему трудно — сидеть еще нельзя, рука в гипсе. Обед приносила мать Рейнголда или Анечка, они же и кормили его. Но по вечерам это делала Инга.
— Ну, что нового? — нетерпеливо спросил Юрис.