Чтение онлайн

— Как думаешь, что это? — обратился он к Джону, когда тот, зевая, уже устраивался на камнях. — Там, над миной.

— Где?! — глаза Джона вдруг стали круглыми, он вскочил: оружие в руках, зрачки расширены. Юнмин указал рукой, и Джон толчком упёр винтовку в плечо, заглядывая в прицел. Следующим движением винтовка отправилась назад, а уши спящих прорезал его громкий крик, сопровождающийся бранью и жестикуляцией. Укрепления чуть ли не мгновенно ощетинились сотнями дул, наугад шарящих по темноте.

— Видели излучение, — запыхаясь, отрапортовал Джон чуть ли не в ухо подбежавшему командиру. — Мина сработала!

***

Где-то снаружи солнце клонилось к закату, Вайесс чувствовала, как растекается по горизонту вечерняя лава, как воздух постепенно погружается во тьму, как наверху загораются белым первые звёзды, оборачиваясь в реку и снова переплетаясь с обсидиановым фоном невозможности. Жизнь крутилась вокруг неё, но она была снаружи мира, дальше, чем предел осознания, дальше, чем может проникнуть импульс разума. Время здесь текло постоянно по-разному, но ей почему-то казалось, что за горизонтом действительно наступила ночь. Всё это время она слушала, стараясь запечатлеть образом каждое слово, вышедшее из Его уст, как сверкающую драгоценность, подобной которой нет ни в одном ювелирном магазине Арденны.

— …Пойми других людей, и будешь понята. Признай свои ошибки и прости ошибки другим. Каждый человек уникален по-своему, каждый в перспективе — обладатель свободы, и чтобы рассмотреть искру силы в душах, нужно знание. Знание о людях — как минимум умение видеть, как максимум — умение и желание в одном. Признай себя, и будешь признана. Признай других, и получишь зрелость характера, душевную связь. Важность ценностей человека напрямую зависит от важности его для остальной реальности и для тебя в частности. Не завышай успехи, но не обесценивай результаты. Спроси себя: всё ли, что ты делаешь, делается правильно? Что для тебя — правильно? Посмотри на картинку целиком, абстрагируйся от частичного — что в принципе может изменить твоё мнение?

— Изменить мнение… — Вайесс почти не задумалась над ответом, каждое слово резало слух. — Сам человек. Правда. Поступок.

Она размышляла о пройденном пути и пути предстоящем, об изменениях, о том, почему выбрала это направление. И, что странно, ответа не было. То, о чём она думала раньше, осталось за чёрно-белой стеной, тут её душа представала перед телом обновлённая, чистая, как наполнивший всё вокруг воздух. Её тело сияло, играя искорками на коже и одежде, а Он — светил, будто солнце, но холоднее и чище. К этому свету тянуло, словно он был наркотиком, словно Он был единственным, где душа может зародиться и где сгинуть.

— Правильно то, что ты таковым считаешь. И, чтобы иметь возможность ровнять мир под себя, нужно быть этого достойным. Научись быть уверенной в своих целях, желаниях, принципах, но не забывай о таковых для других. Каждый человек — линия, и изначально линии одинаковы, одинаково пусты: ты сама решаешь, как и когда наполнять их жизнью. Вина за событие и осознание произошедшего — не одно и то же: вина — изначально состояние прошлого, а осознание — начало пути к редактированию. Человек многогранен, как камень. Обтесать его, сделать лучше или раскрошить в пыль — решают не высшие силы, а принцип, который он вкладывает в собственную жизнь, делает своей силой или слабостью, мысль материализуется и превращается в страх, счастье, любовь, ненависть, скорбь, страдание…

***

Пули сверкали вокруг, улетая в пустоту улиц и оставаясь в промёрзлых стенах, отскакивая вспышками от баррикад, дымом отправляясь в темноту поля. Джон Фолкс уже не помнил, когда это началось, не знал, когда закончится. Многие называют это «адом», ему было приятнее слово «непостоянство», когда не знаешь, сможешь ли перезарядить винтовку — или тебя убьют, выстрелишь — или тебя убьют, прицелишься — или тебя убьют, и так по бесконечной спирали, до тех пор, пока тебя действительно не убьют, или же ты не попадёшь достаточное количество раз, чтобы этого не произошло. Небольшой фронт превратился из цитадели молчания в суету и громыхание, в бессвязность и хаос. Джон смотрел, как рядом с ним строчит автомат Юнмина, потом вдруг затихает — слышится сбитое дыхание, видны капли пота, летящие на бетон и сверкающее от влаги и, может даже, слёз лицо, побелевшая кожа. Джон хватает его за грудки и притягивает к себе, прямо к глазам, чтобы огоньки страха, копошащиеся в зрачке у парня, встретились с его — огнями злости, беспочвенной военной злости. Широкие плечи невольно распрямляются, и парень уверенно кивает. Автомат снова строчит, а Джон, возвращаясь на свою позицию, точным выстрелом отправляет ещё одну тень за углом смешиваться с ночью.

— Патроны! — кричит кто-то справа.

Джон боковым зрением наблюдает, перезаряжаясь, как трясётся и падает на землю рядом с пулемётом ящик с патронами, как цепь успевает залететь в приёмник, как парень, принёсший их, падает, и никто, кроме Юнмина, не обращает на это внимания. Короткий взгляд серых глаз Джона в очередной раз возвращает его на землю, снова гремит железо автомата. Выстрел в темноту, палец над крючком, гладкая поверхность металла, перекрестье прицела, снова выстрел. Пока темнота наступала, щерилась разноцветными трассерами и отсвечивающими фигурами, он продолжал стрелять, словно сама ночь, скапливающаяся в этих бесформенных тенях, была его врагом. В это время тени рассредоточились, пройдя простреливаемую местность, и скрылись за зданиями неподалёку, намереваясь зайти отряду в спину. На минуту всё затихло, и эта тишина была неприятнее звука, напряжение возросло в десятки раз, и Джон будто слышал, как каждый из полусотни оставшихся в живых с шумом выдыхает, пытаясь расслабиться и отдохнуть хотя бы несколько секунд. Приказы выводят их из ступора, слышатся крики и беготня, скрип переставляемых пулемётов, половина отправляется на другую сторону — не дать врагу застать врасплох.

Джона пробрала дрожь — такая, что собирается комками холода в шее и позвоночнике, как будто хочется плакать, но от осознания это выдавливаешь только лёгкую улыбку, иногда закусываешь губы или щуришься, напрягая мышцы век. Когда начинает подрагивать правая рука, а ты мотаешь головой и пытаешься отогнать навязчивый призрак осознания, когда все другие мысли просто пропадают, уступают место одной — главной — а она оказывается скользкой, длинной и вёрткой, и никак не получается схватить её, удушить и вернуть туда, откуда без спроса вылезла. Вдруг становится спокойно, а потом снова резко больно, потому что понимаешь, что ни спокойствием, ни паникой уже ничего не решишь, и внутри просыпается человеческая, нет, животная природа, велящая просто защищать собственную жизнь, и больше ничего. Бронежилет кажется тяжелее, чем обычно, и он еле удерживается от того, чтобы снять его и бросить на землю, а вместе с этим винтовку, форму, сапоги, намявшие пульсирующие мозоли, каску, оставившую натёртости на макушке и подбородке, маску, мешающую дышать…

А потом он слышит, как сбивается дыхание Юнмина, как дрожит на покосившихся плечах винтовка, смотрит, как он неуклюже садится на одно колени и примеривается к прицелу, пытается нормализировать скачки сердца, но не выходит, и страх накрывает его с головой, окутывает потяжелевшим от запаха крови и огня воздухом. Когда Джон кладёт ему руку на плечо, он смотрит злобно и как-то с обидой от того, что всё так обернулось, что после стольких дней затишья они проиграют первый бой, и что проигрыш означает гибель, и даже если кто-то близкий рядом, фактов это не меняет. Фактов ничего не меняет.

— Вернёмся вдвоём, — вдруг выпалил Джон. Он хотел сказать много чего ещё, хотел сказать, что всё образумится, но теперь всё было не к месту, всё было неправдой.

— Честно?

— Честно, — снова соврал Джон. В глазах Юнмина засверкала искорка надежды. Из-за зданий донеслась возня, потом выстрелы, и опять палец лежал над спусковым крючком, время от времени опускаясь на сантиметр и обрывая очередной крик. — Только… делай свою работу хорошо.

Взрыв бросает Джона на живот и он успевает заметить, как рушатся колонны, а недалеко разрывается ещё один снаряд, и вот уже дорога, дыбясь и покачиваясь, поднимая облака пыли, падает вниз, а он всё пытается схватиться, удержаться наверху, но ногти только тщетно царапают раскрошившийся бетон. Он падает, и внутри всё сжимается — на секунду его опутывает невесомость, но удар спиной о развалины, смягчённый жилетом — и он снова стоит на ногах, пошатываясь и пытаясь разглядеть в дымке знакомые русые волосы и голубые глаза. Мечется в стороны, бросается на негнущихся ногах туда, где была его огневая точка — и не находит ничего, кроме блоков и застрявших под ними тел. И тихо, будто мир разделился напополам: снаружи возгласы и шаги, здесь — только шорох осколков асфальта, перемешанных с обрубками крепежей. И страшно, страшнее, чем ноющий от удара позвоночник и рассечённая бровь, чем режущая боль под сердцем от переломавшего рёбра стального стержня.