Версты
Шрифт:
Но кровь не прощает. Мученики, становясь палачами, об I речены на гибель. Поколение, вынесшее, как свой цвет, как чи| стейшую жертву, — цареубийц, должно погибнуть и без пре-1 следований правительства. Отметим для ,мна|гих, оставшихся живых, религиозный исход. В 70-е годы «маликовцы», Н. В. Чай ковский, Фрей... В 80-е годы толстовцы. Другие, «ренегаты», ере-ди них загадочный Лев Тихомиров, редактор «Народной Воли»: кончают православием.
ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ
Действие четвертое-
Люди 40-х годов и народники 70-х представляют крайни вершины русского интеллигентского сознания. Дальше начинается распад этого социологического типа, идущий по двум ли-, нням: понижения идейности, возрастания почвенности. Русская интеллигенция агонизирует долго и бурно: она истекает кровью, в настоящей, не умозрительной уже, народной револции. Интеллигенция принадлежит к тем социальным образованиям, для которых успех губителен; они до конца и без остатка растворяются, в совершенном деле. Дело интеллигенции — европеизация России, заостренная, со второй половины XIX века, в революции.' Победы революции наносят поэтому интеллигенции тяжкие раны. Вот даты их: 1 марта 1881 г., 17 октября 1905 г.. 25 октяря 1917 г. Из них уже первая смертельна. На 1 марта, если' не по времени, то по существу, русская мысль (не интеллигентская, -а русская!), ответила явлением Толстого и стоевского. По разному, но с одинаковой силой они отрицают западнический идеал интеллигенции и делают возможной строительство русской культуры на древней, допетровской почве. Интеллигенция была смущена, но не смогла ответить отлучением.
ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
на приняла в себя сильно действующий, хотя и медленный яд, зторый через четверть века начал видимо разлагать ее созна-<е. Но количественно, в культурной работе России интеллиген-ия преобладает —- по крайней, мере, до первой русской ре-
>ЛЮЦИИ.
Она не может умереть, потому ччю дело, которое она себе )ставила, сначала, как апокалиптический идеал, чем дальше, тем )льше становится русским государственным делом. Дворянская оссия с 1861 г. безостановочно разлагается. Самодержавие не силах оторваться от дворянской почвы и гибнет вместе с «ей. мороженная на 20 лет Победоносцевым Россия явно гниет эд снегом (Чехов). Интеллигенция права в своем ощущении гни-эсти 80-90 годов, хотя духовно, в глубине национального со-[ании, эти годы, как часто годы реакции, были, быть может, |мыми плодоносными в новой русской истории. Но общественное ло явно требует хирурга. Революция, убитая Достоевским в 1ее, оправдывается уже политической необходимостью. Отсюда ккресение революционного идеала и движения в конце 90-х
)ДОВ.
Жизнь интеллигенции этих десятилетий, расплющенной жду молотом монархии и наковальней народа, ужасна. Она смы-1ет свои бездейственные ряды в подобие церкви, построенной !> крови мучеников. Целое поколение живет в тени, отбрасывае-Эй Шлиссельбургской крепостью. Оно подавлено идеей муче-йческой смерти: не борьбы, не подвига, не победы, а именно черти.
«О, зачем не лежит твой истерзанный труп Рядом с нами, погибшими братьями?».
?рзает себя Якубович, поэт-каторжник, идейный наследник На-здной Воли.
В сущности, настоящим гимном русской революции была а бездарная Лавровская марсельеза, а похоронный марш:
«Вы жертвою пали в борьбе роковой, В любви беззаветной к народу...»
даже в новом революционном приливе 1900 годов демонстра-
ии студенческой молодежи чаще всего связаны с похоронами:
Гелгунова, Михайловского, Бунакова, кн. С. Н. Трубецкого...
как настоящие политические демонстрации, первомайские
Е. БОГДАНОВ
:
и другие, они всегда безоружны, их смысл всегда в избиении -нагайками, шашками — беззащитных, ^сопротивляющихся т дей. Это всегда жертва, и не бескровная; единственная, но П( бокая политическая идея ее: из крови мучеников восстанут нов1 борцы.
Новых идей до появления на сцену марксизма не пост пает; их боятся, как ереси. Весь смысл этой секты в хранен; чистоты и «заветов». Кодекс общественной этики вырабатыва мелочную систему запретительных норм, необходимых, чи сохранить дистанцию перед врагом, с которым нет сил боротьс Враг этот откповенно — русское государство и его власть. У| ственный консерватизм навсегда остается главным признаю идейно-чистой, пассивно-стойкой русской интеллигенции в I основном, либерально-народническом русле.
Для России и эта формация людей не бесплодна. Выт сненные из политической борьбы, они уходят в будничную ку$ турную работу. Это прекрасные статистики, строители шоссейнь дорог, школ и больниц. Вся земская Россия создана ими. Им главным образом, держится общественная организация, запуска мая обленившейся, упадочной бюрократией. В гуще жизненнс работы они понемногу выигрывают в почвенности, теряя в «идея ности». Однако, остаются до конца, до войны 1914 г., в лт самих патриархальных и почтенных своих старцев, безбожника», и анархистами. Они не подчеркивают этого догмата, но он Ж ( ляется главным членом их «Верую». Душа этой религии, впроче: не в догмате: она в жертве, которая составляет неот'емлеиу основу народнического мировоззрения.
Революционная лава, остывая в земском, трудовом наро. ничестве, принимает облик демократического либерализма. О! циализм, если не линяет до утопии, то отодвигается в туманней будущее. Семидесятники ненавидели либерализм, который, отве-Щ вившись от идейного ствола 40-х годов и окрыленный, было, ки ротким десятилетием реформ, питается всего больше модной анш, манией. Остывшие народники конца века могли уже подать ру* конституционалистам английской школы. Такова формула буду щей партии «Народной Свободы». Но либерализм не создает К одной новой идеи; он несет вместе с народничеством вахту знамени «хранимых заветов».
Появление марксизма в 90-х годах было настоящей буре
ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
стоячих водах. Оно имело освежающее, озонирующее значе-I в марксизме недаром получают крещение все новые напра-ния — даже консервативные — русской политической мысли. » тоже импорт, разумеется, — в большей мере, чем русское додничество, имеющее старую русскую традицию. Но в науч-х основах (все-таки научных!) русского марксизма были мо-кты здорового реализма, помогшие связать интеллигентскую ель с реальными силами страны.
Россия, под победоносцевскими льдами, социально перелилась. Новые классы, — рабочие, промышленники — приоб-шсь к «просвещению», начинают реальную, а не утопическую ассовую борьбу. Плеханов оказался пророком: рабочий был Я точкой опоры, куда должен быть приложен революционный чаг. Пролетарий, оторванный от народной (т. е. крестьянской) 1вы, сам сделался почвой, на которую мог осесть революцион-й скиталец. Русская социалдемократия, несомненно, самое поч-нное из русских революционных движений. В нем, практиче-и, профессионалы революции, путем радикальнаго упрощения эего интеллигентского сознания, сливались с верхушкой «со-ательных пролетариев», образуя не новую интеллигенцию, а дры революционных деятелей. В этом свете понятен особый фос классовой идеи в Росси, и особая ненависть к интелли-кции в марксистском лагере. Для него «классовый» изначало очвенный», «интеллигенция» — мир старый, отрешенной круж-вщины XIX века.