Версты
Шрифт:
На чердаке надо мной живет крыса. Днем она в поле, а на ночь приходит спать на чердак. И что она делает, я не знаю, но такое у меня чувство, точно она там расшвыривает и грызет
АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ
потолок. Я знаю, стены каменные, потолок крепкий, и все-таки^ — вот прогрызет и ко мне — и ничего, конечно, не сделает,.; меня же испугается. Ноя не могу заснуть, все прислушиваюсь^ Наконец крыса затихает - зубы что ли переломала? — крыса; заснула и я засыпаю.
Крыса спугиЕает мои сны — мне ничего не снится. Но бывают ночи — день набегается в поле, устанет, а веет нется домой, как и нет ее. И после книг — я'читаю о менгирах к дольменах, о белой во. шебной омеле, о солнце, о быке —
ведь эта зем^я и эти камни — это как Египе^ — таже память: и там и тут Карнак, и бык, солнце, и «мудрость» — но кроме археологии, «'бретонских святых», рыцарей круглого стола, короля Артура и Мерлина, и последнего бретонской? короля Соломона, у меня на столе за сорок лет «Ье та§аз1 р11т.огезяие»—я рассматриваю картинки — начитавшись и насмо трезшись, я засыпаю спокойно. И мне снятся сны из друго! мира — жуткие по необычности, и явственно и осязательно, 1 совсем не грозные и без этой черной томящей памяти навязни вых «костяных и кровных» снов.
Но с некоторых пор — луна? океан? кориганы? — м сны превратились в борьбу: началось с дольмена: ясно увидел терна дольмен — тот, где мы с Бику кружимся на закате — почему-то стало страшно: что-то тянет, и не хочешь, а смотришь и я никак не мог от него уйти, не могу проснуться —? —
я сижу за стоком в моей комнате, крыса не чер даке спит, весь дом, как вымер и скеан ушел такая тишина! — и вдруг погасло электричеств! я скорей за дверь (выключатель за дверьк> шарю, а не могу найти, а знаю, вот тут —и рукой по стене-— нету, я ниже, еще и еще — и чувствую, около самого пола (куда спустился хочу зажечь, ничего не выходит, а хоть и темь, различаю — выключатель расколот пополам; надо соединить половинки и тогда зажжется} Но только что я беру половинки соединить! чувствую — схватили меня за руки, держат» а на ноги уселся какой-то, на меня лезет; я ни вижу их, но ощущаю: «Бросьте, говорю, чел» вы!» И они на мой голос отшвырнулись. Но
цел ью),
ся!)
РМ1..
только что я протяну руку и уж возьмусь за половинки, опять хвать меня за руки, оттаскивают меня — не больно это, только очень мучительно — —
зачем-то надо мне на чердак, но этот чердак не здешний, а московский — там где мой камушек — отЕорил я на чердак дверь, хочу войти, а на пороге меня как хлестанет — и сзади схватили за руки. Я хочу назад — не пускают. Высвободил я руку, поднял ?— и тьма стала расходиться, и в глубине чердака у слухового окошка я увидел: сидит старик, похож на Тагора, а глаза — они, как в воде плывя, горят. «Аратим-тих!» — говорю. Почему я сказал это имя «аратим-тих», не знаю, и значит ли оно что, не знаю, но я почувстЕОЕал, как мне свободно, и, глядя на старика, на его горящие переливающиеся глаза, я тихонько вышел —
Новая луна — другие сны. Но тут на меня напали блохи. 4 «блошиный царь» не помогает и «ля-козак», такой желтый пер-идский порошок, не действует. Оказывается, весь дом —'налет >лох.
И когда однажды по утру я искал закатившуюся куда-то >езинку и мне помогали искать хозяева, заглянувший Бику спро-жл:
— Вы блох ищете?
Рассказы о кориганах, о феях и волшебницах—могли обра-дать человека в пылинку, а сами превращаться в мышь!—на фемя отошли и о блохах забыто. Все заполнило «мушиное цар-тво»: я побывал в соседней Вандее, где океан не наш — бретон-жий — гремящий с оторванным скалистым берегом (часть погибла с Атлантидой), а «настоящее» море—вот где живет золотая ныбка! — и волнистый песчаный берег.
В Вандее жил один знакомый кельтолог. Он
АЛЕКСЕИ РЕМИЗОВ
меня встретил на вокзале. Еще дорогой замечаю: почему-то в разговоре употребляет, как сравнение, мух — «это подобно,.как бы 1000 мух!» или «это дороже: куда 77 мух!» Я не обратил особенного внимания: бывают такие странные, пристрастия и поговорки. Но когда мы пришли в дом, меня порази о странное убранство комнаты: с потолка на веревочках спускались бумажки-квадратики; и что еще страннее: хозяин во время ученого разгозора подходит к этим липким бумажкам, сосредоточенно вглядывается (считает?), потом не без волнения что-то записывает. В по;:день, прервав разговор, он снова проверил бумажки и облегченно сказал: «75». Надо было купить чаю. Мы пошпи в лавку! Но при нашем появлении хозяйка не тронулась ни на звонок, ни на приветствия: впиешись гла-1 зами в точно такие же бумажки, она что-то счи^ тага, а другая—продавщица—около нее, кал истукан, с карандашем на готове; выкрикнув. % «50», хозяйка обрати, ась к нам. — Ничего не
понимаю! — Я стал вслушиваться в разговоры: говори,.и о самом обыкновенном, и так, что при-| дется, но все слоза перезивапись одним назойливым: муха. Оказывается, какая-то волшебница превращала людей в черных мух, и потому было издано постанов].ение: развесить липкие бумажки для привтечения и вести точный подсчет пойманным ^хам — и кто больше пой мает, тому обещалась большая награда, награ оценивагась в один миллиард черных му> На другой день в по день на моих соверши, ось чудесное превращение: подъел ший отокар с американцами вдруг подняло на воздух, зажжужал и разлетелся по сыпуче»
пляжу
Бику слушал мои рассказы о «мушином царстве» с таким увлечением — непременно на будущее лето мы решили ехать в Вандек розыскать волшебницу и выведать у нее тайну: как обращаются люди в мух?
АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ
— Но уговор: никому не скажем — или нас самих превратят мух.
—? Это непрактично! — заметил Бику.
Последние дни мы ходим прощаться с дольменом и менгиром, и к «источнику фей». И мне вспоминается фея Арма и камень Марка Пен-Рюз —
но этого Бику не поймет: любовь, отречение во имя любви, подвиг, верность и гибель! — и я рассказываю ему только о кориганах: как Арма посылает кориганов, когда едет на коне Пен-Рюз, росчищать ему путь, а «ели упадет, подослаться, чтобы было ему не больно.
После обеда, как всегда, когда я разрисовавал Бику ладошки хориганами и рогами, он тихонечко сказал мне, глядя своими грустными трехтысячелетними глазами:
— Ведь мы приятели?
Я погладил его ребрышки — тихо стучало его сердце (живой камушек) —? и я обещался: как только вернусь в Париж, похлопочу у Барбазона и, наверно, зайчик согласится — и я немедленно пришлю: розовую остроконечную шапку с рогатым месяцем и звездами, золотую корону, розовую бороду, серебряный кошелек с неразменным серебром, розозые и зеленые очки — Бику нарядится, пойдет к дольмени и все кориганы выйдут к нему кружиться!
Бику знает: ко мне можно только перед сном. А если, бывало, зайдет, а я занимаюсь, я беру •«Стоглав» и читаю вслух — и он сейчас же исчезнет:«и непонятно и не мешать». Накануне отъезда Бику пришел не во-время, я хотел было взяться за «Стоглав», но вижу, он и не думает рассиживаться — а какое вышло дело: его берут на виноградник полоть траву для кроликов и вот он забежал, просит меня поберечь —
и положил на стол старенький кошелек и коробочку из-под пудры — свое заветное, никогда не расстается!