Чтение онлайн

Сигареты делали его патриотом. Он снова начал курить после того, как шесть лет грыз всякую мелочь.

По крайней мере, Освальд выглядел как американец. Фрэнсис Гэри Пауэрс в конце концов окажется на скамье подсудимых под люстрами Колонного Зала, со своей идиотской прической и в смешной одежде, которая ему велика, похожий на балканского дровосека.

Гражданин Освальд прибыл в город в темном галстуке, кашемировом свитере и сером фланелевом костюме. Хорошо было снова оказаться в Москве.

Его завели в комнату через несколько минут после начала допроса. С блокнотом и карандашом он сел у стены, в пятнадцати футах за спиной заключенного, рядом охранник в штатском.

Новость, разумеется, разнеслась повсюду, просочилась в прессу и в эфир. «У-2» стал величайшей сенсацией за много лет. Грандиозный ажиотаж, праведный гнев Советов, историческая ложь американцев, испорченные отношения. Он слушал, как Фрэнсис Гэри Пауэрс пытается ответить на вопросы Романа Руденко, одного из главных прокуроров нацистских военных преступников на Нюрнбергском Процессе. Он подумал, что обвинитель нацистов – это чересчур драматический жест для такой мелкой сошки, как Фрэнсис Гэри Пауэрс. Заключенный, судя по речи, обычный парень. Сын шахтера из какой-нибудь глуши. Ему платили за то, что он летает на самолете.

Битых три часа вопросов и ответов Освальд смотрел на затылок Фрэнсиса Гэри Пауэрса.

Затем он отправился в шахматный павильон в Парке Горького, где выставили обломки фюзеляжа и хвостовой части самолета. Крылья установили в центре павильона. Высотный костюм пилота, личные вещи и подписанное признание находились в стеклянном ящике. Фотографии пилота под табличкой с надписью: «ПАУЭРС ФРАНСИС ГАРИ, ПИЛОТ СБИТОГО АМЕРИКАНСКОГО САМОЛЕТА». У толпы праздничное настроение. Интересно, играет ли Пауэрс в шахматы. Хорошо бы Алик пустил его в камеру, сыграть партию в шахматы с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом.

Сопровождающий в штатском отвел его обратно на Лубянку. Алик и охранник в штатском проводили его в тюремный корпус. На полу лежал ковер. Камера Пауэрса располагалась на нижнем этаже. Охранник отодвинул заслонку с дверного глазка. Освальд заглянул в камеру. Заключенный сидел за маленьким столиком и чертил линии на бумажке. Освальд подумал, что он, видимо, рисует календарь. Люди в маленьких комнатах, в изоляции. Камера – это основа. Тебя помещают в комнату и запирают дверь. Просто до гениальности. Таков конечный размер всех окружающих нас сил. Восемь на пятнадцать.

В Пауэрсе была какая-то мягкость. С людьми такого типа Освальд легко уживался в бараках. Он поднял голову и посмотрел прямо на глазок, будто почувствовал, что за ним наблюдают. Ему платили за то, чтобы он летал на самолете, и, в частности, чтобы он убил себя, если миссия провалится. Но мы же не всегда подчиняемся приказам, да? Некоторые надо обдумать, ха-ха. Он хотел сказать заключенному через дверь: «Ты был прав, тебе так лучше, не подчиняйся».На Пауэрсе была рубашка в клетку, застегнутая на все пуговицы. Он отогнал муху и вернулся к своему листу бумаги. Казалось, что черчение линий дается ему с большим трудом. Как по-русски называется расстрельная команда?

Алик отвел Освальда в комнату, где проводился допрос. Они уселись в одиночестве, в комнате едва заметно воняло затушенными окурками.

– Теперь вы видели его близко, как только возможно. Скажите, он вам знаком?

– Нет.

– Вы знаете его по Ацуги?

– Они носят шлемы с лицевыми панелями. Вокруг них все время вооруженные охранники. Мне ни разу не удалось взглянуть на пилота.

– Но, может быть, знаете по барам, ночным клубам?

– Нет, я совершенно его не помню.

– Вы знали, что они совершают перелеты из Пешавара?

– Где это?

– В Пакистане. Оттуда вылетел и этот самолет.

– Нет.

– Пауэрс много лжет нам. Что скажете?

– Он в замешательстве. Я думаю, что по большей части он говорит правду. Он хочет выжить.

– По его словам, двадцать один километр – максимальная высота. Вы говорили двадцать пять километров, двадцать семь.

– Я мог ошибаться.

– Не думаю, что вы ошибались.

– Я наверняка мог перепутать.

– Вы говорили очень уверенно. Описывали голос пилота. Есть причины полагать, что вы были правы.

– Восемьдесят тысяч футов – это очень высоко. Может, мне только показалось, будто я услышал «восемьдесят», а на самом деле он сказал «шестьдесят восемь». Я думаю, Пауэрс говорит правду, судя потому, каким человеком он кажется.

– А каким человеком?

– В основном честным и искренним. Он будет сотрудничать с вами, насколько это возможно. Что его ждет?

– Слишком рано говорить.

– Его будут судить?

– В этом я почти уверен.

– Его казнят?

– Не знаю.

– Его поведут на расстрел?

– Неверно такое предполагать.

– Ведь это так делается, правда? Здесь их и расстреливают.

Улыбка.

– Теперь уже не так часто.

– Позвольте поговорить с ним.

– Лучше не стоит.

– Я мог бы прочесть ему лекцию о благах жизни в Советском Союзе. Об изготовлении радиоприемников для масс.

– Массы нуждаются в радиоприемниках, чтобы перестать быть массами.

– Мне тут пришла в голову мысль… – Он помолчал, прежде чем произнести эти эффектные слова. – Я хочу поступить в Университет Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы.

– Несомненно, это замечательное место. Но, к несчастью, университет в Москве, а мне кажется, что сейчас вам не стоит жить здесь.

– Алик, но как же мне развиваться? Я хочу учиться. На заводе все тупо и по расписанию. Все время собрания, все время читать пропаганду. Все одно и то же. Все одного и того же вкуса. В газетах пишут одно и то же.