Чтение онлайн

За окном послышалось движение.

— Иди, — говорит тетя Дрейже, — иди к себе, не то Хане-Эстер рассердится. Ты не обращай внимания… Ее бог обидел, забыл бедняжке душу дать.

Утром я вышла на кухню умыться. Моя двоюродная сестра Двейрке, всего на год старше меня, с которой я так мечтала подружиться, скребла мочалкой чугунок от вчерашней фасоли. Увидев меня, она тоненько запищала:

— Цып-цып! Цыпочка! Не хочешь ли фасоли поклевать? Бедненькая, тебе у нас плохо, да? Тебе и твоей тете Дрейже вечно плохо. На вас не угодишь. — Красивые губки скривились, и как самое страшное оскорбление она бросила мне в лицо: — Побирушка! Дрейже!

С того дня, когда их матери не бывало дома, дети называли меня не иначе как Дрейже.

В конце лета возница Шмарье отвез меня домой. За несколько дней до того тетя Дрейже тайком подарила мне коробочку ландрина. И фотографию дала. Ту, на которой она так красиво причесана и которая стоит теперь на моем письменном столе.

— Не беспокойся, у меня еще есть, — заверила меня тетя Дрейже. — Я заказала карточки для всех своих детей. Для Авремеле тоже. А то как же? Он спрятал ее в толстую книгу. Сама видела… Пусть твоя мама посмотрит. Она же меня не знает. Ее взяли у меня совсем крошкой. Может, она мне несколько слов напишет? Какая для меня была бы радость… Видишь: вот веревочка, а вот ножка, — с гордостью сказала тетя Дрейже. — Хочешь, можно карточку повесить, хочешь, можно поставить.

Когда я вышла с деревянным сундучком в руке из длинного дома и забралась на подводу, дядя Авром сказал:

— Поезжай с богом! Кланяйся отцу и матери.

Тетя Хане-Эстер ничего не сказала. Она вынесла из дома байковое одеяло и со всей строгостью обратилась к вознице:

— Ночью укройте ее хорошенько, чтобы не простудилась. За проезд вы получите там…

В первый раз за время моего знакомства с тетей она неопределенно взмахнула рукой. Повозка тронулась. В город мы прибыли в полдень. Дома я застала только маму. Она на руках сняла меня с подводы и пригласила возницу в дом, заплатила и стопку не забыла поднести.

Когда мы остались одни, мама сказала:

— Ты уже совсем большая, дочушка. Вытянулась за лето. Только худа как щепка. И бледненькая. Устала, что ли, в дороге? — И с внезапным беспокойством: — А обращались там с тобой хорошо, у тети и дяди?

Я припала к маме.

— Мама, мне очень жалко…

— Жалко? Кого тебе жалко?

— Тетю Дрейже. Она загубила свой век. Она такая добрая, тетя Дрейже…

Сказав свое, я больше не стала прятать лицо от мамы. Мне было хорошо, как никогда. Я дома. Я быстро достала из кармана моей жакетки, из которой выросла за лето, фотографию:

— Мама, смотри, это тетя Дрейже.

Мама долго разглядывала фотографию, вздохнула:

— Видно, красавицей бы…

Я не дала ей договорить:

— Она очень красивая, тетя Дрейже. Правда, мама?

Мама без слов покивала головой, в глазах печаль. А может, сожаление или даже раскаяние? Мама молчит. Мне хочется говорить. Говорить и говорить. С ней, с моей мамой… Я собралась было передать ей привет от дяди Аврома, но вместо этого поведала ей удивительную тайну:

— Знаешь, мама, тете Хане-Эстер бог забыл дать душу.

1973

Перевод автора.

Так писал отец в конце лета 1921 года сыну, который мало того, что без всякого предупреждения привел жену в дом, через несколько месяцев вместе с ней покинул родной Киев и переехал в Москву. Девушку, на которой женился Яша, его родители никогда раньше не видели, ничего о ней не знали, кроме того, что она круглая сирота и родом из Харькова.

Целых десять лет отец в своих письмах посылал сыну одни и те же благословения («Дай бог») с неизменной припиской в конце:

Писал отец свои письма по-русски, каллиграфическим почерком. Тщательно, с редким прилежанием выводил буквы, где с нажимом, где еле касаясь пером бумаги. Буквы-куколки выстраивались в ряд и складывались в слова с точно рассчитанными пропусками между ними. Что касается знаков препинания, отец избегал их, как мог. По большей части довольствовался точкой. Как размещать остальные знаки, было не совсем ясно. Когда мир переворачивается вверх дном, тогда и говорят и пишут по-другому. В последние годы в общении людей между собой возобладали восклицательные знаки: «Долой!», «На помощь!», «Ура!», «К победе!», «К стенке!» Можно, конечно, допустить, что правила старой грамматики все же сохранились у отца в памяти, но кому сейчас какое дело до них? Добрые пожелания сыну шли прямо из сердца, и начертать их на бумаге легче всего было, не делая никаких остановок, как читают по молитвеннику, без запинки.

Писал он сыну по-русски, а молил за него бога по-еврейски. Вот и получалось нечто среднее. По правде говоря, они оба были не по его разуму, как сын, так и всевышний. О сыне хотелось знать побольше и тому, что знал, найти объяснение. Со всевышним дело обстояло проще. Искать объяснения его деяниям было ни к чему. Его пути неисповедимы.

Нельзя сказать, что отец отличался особой набожностью. В его призывах к богу было не столько веры, сколько выражения чувств в привычных словах. Обряды, однако, отец честно соблюдал. Не считаясь с тем, что это может повредить ему по служебной линии, он в субботние и в праздничные дни присоединялся к какому-нибудь десятку молящихся.

В мечте отца о новом поколении евреев-аптекарей таился двойной смысл. До революции он содержал небольшой магазин аптекарских товаров, и фамилию он носил «Аптейкер», что в переводе на русский язык означает — аптекарь. На жестяной вывеске у входа в магазин было начертано: «Аптека Маркуса Аптейкера». Дело, очевидно, было наследственным, переходило от отцов к сыновьям — одно за другим следовали поколения аптекарей.

Маркус Аптейкер славился своей порядочностью и осведомленностью по части лекарств. Жители ближайших улиц издавна привыкли видеть его, поглощенного своими пузырьками и коробочками. Доброе имя способствовало сохранению за Аптейкером его места и после революции. Он продолжал свою работу в аптеке, которая принадлежала уже не ему, а «обществу», как он выражался, и никаких претензий ни к кому не имел. Ему трудно было мириться лишь с оскудением аптеки. Ее полки и выдвижные ящики, как большие, так и маленькие, не избежали цепких рук бандитов и мародеров, которые внезапно и неизвестно откуда появлялись и так же внезапно куда-то проваливались. И все это в величайшей спешке. В их властной деловитости крылись неуверенность и неистребимое желание внушить самим себе, что именно на них держится вселенная. Это утверждало за ними право повсюду лег оставлять за собой кровавый след, приправленный заманчивым лозунгом для дураков, коверных или же просто падких на легкую добычу. К вечному томлению страхом, в котором прожили эти годы Яшины родители, примешивалась тревога за сына, не настигла ли его, вслух и не вымолвишь такое, пуля где-то вдали от них, на поле боя.