Виктория
Шрифт:
– О чем же вы думаете, женщина... Как же мы ей будем годовые оценки выводить...
И все такое.
Третья, узкоплечая, в очках, с жидкими, скрученными узлом, засалившимися волосами, молчала, проверяя тетрадки, но разговор слушала.
– Безответственно вы поступаете, мамаша, - продолжала директриса, закинув локти на спинку лавки, позади себя, - Сами-то вы кем служите? Небось, портовая. А у нас классы переполнены.
– Отец наш, Василий Никанорович, начальником лесосплава прислан, скромно отвечала Елизавета Степановна, - Я вот уж думаю, пойдем мы...
Лица директрисы и завучихи при этих словах подпрыгнули, они сами встали и пересели по-другому: директриса за стол, завуч на место директрисы.
– Так-так. Уладим мы с документами, гражданочка. Где ваша девочка...
Так Вика оказалась ученицей восьмого класса 112 школы поселка Ходжок, Ростовской области, в котором было всего две школы: сто двенадцатая и пятая.
С наступлением весны все вокруг изменилось до неузнаваемости. Не только цвета поменялись и растения заблагоухали, вынашивая свои соцветия, но и горизонт как будто разгладился, обмельчал, сопки стали казаться не такими уж и высокими, сосны - не такими уж и чернющими.
Отец наслаждался работой, приходил домой веселый, то и дело пытаясь провести рукой по спине матери - от затылка до ягодиц.
Ванька готовился к поступлению в ФЗУ, поселок имел и такое удовольствие. Вика с подружками, а девочки в классе были добрые, приветливые, прямо дети природы, уже два раза ходила в кино.
Елизавета Степановна обустроила хатенку, развесила по стенам рушники и картины в рамах, а на картинах тех была ее девичья вышивка: розы на одной, мишки в лесу - на другой. В смутное время приходилось ей вышивать те картины, да таков был порядок: сидишь в невестах, готовь рушники, вышивай, показывай свое умение. Василий тогда вокруг ее окон бело-казачьи отряды гонял, иногда вызывал ее женихаться на посиделки к Зозулихе. Давно это было, двадцать лет назад.
У Сориных долго не рождались дети. Старухи говорили, деваха поздняя, не готова. Так и вышло, одного за другим двух сыновей родила Елизавета Степановна, да не успела дочку выносить, первый сын умер от ветрянки. Как уж новорожденную Вику и годовалого Ваню удалось от этой ветрянки уберечь, одна Матрена Захаровна знает: забрала и вынянчила у себя внучат, пока дом Сориных от смертоносного воздуха освобождался.
С каждым утром Елизавете все сладостнее было просыпаться в маленькой комнате, окна которой выходили прямо на улицу: рукой подать до плетня. Но плетень тот имел одну хитрость: стоял в трех метрах над дорогой, так что с улицы выходило: неприступная крепостная стена, а не плетень.
В окна пробивался жемчужными ватными облачками весенний рассвет, Она подкалывала новыми шпильками пучок, закалывала челку, как научил парикмахер, шла в комнату, ставить на плитку воду, умываться, будить детей в школу.
Матрена Захаровна от пробуждения до позднего вечера сидела в саду, возле калитки, лицом к улице, к дальним взгорьям, как будто что видела. Теперь Сориным и впрямь начинало казаться, что старуха видит маленько, уж больно быстро освоилась она в новом доме и на участке тоже. Вечером Матрена Захаровна обходила дом, выходила в сад, обходила и его, как самнамбула лунатическая, возвращалась и сама устраивалась у окон в большой комнате. Здесь же по лавкам лежали дети. Отец отгородил им полкомнаты, а отгороженное поделил еще и ширмой, получалось на каждого по апартаментам.
Спустя два месяца Сорина приняли в кандидаты партии. Он стал приодевать жену и выводить ее в народ: в поселке был самодеятельный театр. На день рождения жены Сорин впервые в жизни привел ее в ресторацию.
Запечатленная стихия
Девочка все чаще и чаще ловила себя на том, что перед ее глазами возникали сюжеты картин. Да, да, это были рыжие раскидистые дубы в лучах живого, мирового Солнца, как у Толстого, это были перламутровые хаты на ржаном склоне, примолкшем под тяжестью свинцовых туч, это были круговороты красок, калейдоскопы мазков, составляющих и заполняющих холст.
Она лишь однажды была в музее. В Подоле был краеведческий музей, где висели четыре картины, нарисованные маслом. На одной из них было нарисовано море и два человека: женщина и мужчина, стоящие прямо в воде, на обледенелых ступенях. Картина была большая, внизу на бирке значилось, что это копия, то есть ненастоящая картина, а только подделка. Вика долго стояла одна в опустевшей комнате, группу давно уже увели дальше, в зал первобытнообщинной формации. А здесь...
Она была уверена, что она одна из всех сотен, тысяч людей, проходивших мимо этой картины, только она одна узнала тайну, разглядела эту тайну в бурных брызжущих с холста желтых водах прибоя. Она вглядывалась теперь в эти простоватые неинтересные блеклые цвета на холсте не для того, чтобы насладиться причастностью к этой тайне, а чтобы насладиться холодными брызгами, опасностью, шумом шторма. Ведь лишь одна она увидела, что в этой воде, нахлестывающей по мраморному парапету, почти скрывающей за стеной волн берег, в воде, глубокой, тяжелой, обрывом уходящей возле последней ступеньки вниз, словно сахарные кубики, еще не растаявшие, плотно набитые в воду, колышутся обмылки мелких квадратных льдин, льдинок, художник - хитрец, скрыл их под верхней наводью, обледенел и парапет, и Вика, поглощая глазами невозможную эту красоту, не удержалась и проговорила по-женски:
– Да как же-то они не боятся! Соскользнут ведь!
– Да, немудрено, - проговорил кто-то за спиной, - Да и то слово, куда только человеческая страсть людей не заводит!
Софья Евгеньевна, школьная учительница литературы, стояла за спиной, в вечном своем пуховом платке на узких плечиках, похожая на искусственно состаренную девочку.
– А ты приходи к нам вечером. Ася будет рада. Покажу тебе эту картину в альбоме, и еще много других репинских работ. Ася покажет.
Вика обещала. Ася была ее одноклассницей, но с девочкой мало кто водился, особняком стояла. Кто-то пустил слух, что она опасно больна, а кто-то решил, что опасность эта касается не жизни девочки, а всех окружающих. Вот и сторонились. Девочка и впрямь была хилая, тонкая, словно растянутый кем-то кверху пятилетний ребенок, она страдала истощением, руки и ноги ее пугали своей худобой, к тому же кожа у нее была прозрачная, розовые мышцы виднелись с пульсирующими нитеобразными прожилками. Вика несколько раз в разговоре с нею перехватывала случайно ее дыхание и чувствовала тошнотный его привкус, отворачивалась, отстранялась.
Каменские жили по соседству. Вечером Вика отпросилась у матери, переплела косы и, накинув кофточку, побежала под горку, потом на повороте спустилась по земляной дорожке напрямик вниз, между двумя каменными домами, в которых располагались учреждения, выбежала на улицу Радио и поднялась в дом Софьи Евгеньевны.
Ася в теплом свитере и толстых мальчиковых штанах, сидела в дальней комнате за столом при зеленой лампе. Вику направили к ней, через гостиную, где под абажуром хороводили черные резные стулья, а возле стенки под темным ковриком стоял диван с высоченной кожаной спинкой. Ася подняла на нее желтые глаза, такие желтые, как вода на репинской картине, улыбнулась тонюсенькими складочками возле губ.
– А я рисую, уже заждалась тебя, будем пить чай?
У Аси был приятный бархатный голос, она разговаривала, как взрослая. Несмотря на свою хрупкость, она была самоуверенна и немного властна.
– Можно я тоже попробую, - попросила Вика, - Они дорогие?
– Дать тебе лист, - Ася с готовностью подвинула к ней коробочку с красками и принесла большой белый ватман, - нарисуй, что хочешь. Сначала лучше размочить бумагу. Акварель воду любит. Вот кисточки: пошире для фона, мелкие для прорисовки деталей.