Винтаж
Шрифт:
Голос ее звучал глухо. Никакой еще вчерашней радости не было и в помине.
– Оставь это платье. Мы же собирались за город.
– Разве? – Она заслонилась рукой от яркого света и повторила: – Пожалуйста, задерни шторы.
Латышев прошел в комнату и замер возле окна.
– Господи, да что же это? – Похоже, увиденное сильно его поразило.
– Что? – скорее из вежливости, не поворачивая головы, спросила девушка.
– Что это там, напротив?
– Другой берег. А что, собственно, случилось?
Латышев задернул шторы. Волнуясь, прошелся по комнате, аккуратно переступая чрез платье.
– Господи, я и не знал, что это так близко!
– Что близко? – в голосе ее звучало едва скрываемое раздражение.
– Да берег! Другой берег! – Он скинул наконец плащ и сел у ног девушки. – Понимаешь, это, наверное, потому, что я никогда раньше не видел залив с такой высоты. Мне казалось, что он большой. – Девушка с удивлением подняла на Латышева глаза, и он поспешил объяснить: – Ну ясно, Маркизова лужа, и все же… Когда смотришь с уровня земли, видна только линия горизонта. Да-да, вот отсюда иллюзия бесконечности… Еще в детстве, когда я с родителями ездил, да и потом… Мне и в голову не приходило, что здесь рукой подать.
– Рукой подать… Ах, пусть больших разочарований не будет в твоей жизни.
Только теперь тон, которым говорила девушка, насторожил его. Некоторое время Латышев наблюдал за тем, как сосредоточенно обметывает она внутренние швы на своем бальном платье, а потом осторожно поинтересовался:
– Так мы едем?
– Сегодня вряд ли. – Пальцы ее быстро-быстро перебирали ткань.
Опять зависла пауза, которую девушка не спешила прерывать. Наконец Латышев собрался с духом:
– Скажи, мне остаться?
Девушка, не отрываясь от шитья, пожала плечами.
– Ты кого-то ждешь?
Она ответила уже с отчетливой досадой:
– Может быть. Не знаю. Ах, какое это вообще имеет значение!
Сердце у Латышева ухнуло, заныло тоскливо. Вот оно. Чего-то подобного он ждал все это время. Руки и ноги его сделались тяжелыми. Он опять почувствовал себя неуклюжим, ненужным, старым. Таким, каким он был до встречи с девушкой.
Он поднялся с пола и вышел в коридор. Девушка не остановила его.
На улице было холодно. Ветер с залива разгонял последние облака. Латышев сидел, положив руки на руль, и смотрел в лобовое стекло. День сверкал яркими, такими ослепительно ненужными сейчас красками.
Латышев повернул ключ зажигания и через десять минут уже был дома.
До вечера он пролежал в бывшей Татьяниной комнате, уткнувшись лбом в жесткую спинку дивана. Дважды заглядывала Зинаида. В первый раз не то спросила, не то констатировала со злорадством:
– Что, отставку получил?
Спустя несколько часов, заглянув и обнаружив Латышева все в той же позе, только фыркнула.
На фоне общей, волнами накатывавшей боли ноющую боль под левой лопаткой он почти не различал. Так он лежал, время от времени засыпая и почти тут же снова просыпаясь.
Встал задолго до рассвета, трудно распрямил тело. Подошел к окну, с отвращением посмотрел на сплошную стену дома напротив с темными еще окнами. Вернулся, опять лег.
Потом он слышал, как демонстративно шумно ходила по квартире Зинаида и как хлопнула за ней входная дверь. Потом еще несколько раз засыпал и просыпался. А потом зазвонил мобильный.
Первой его мыслью было не отвечать на звонок. И даже не смотреть на высветившийся номер. Но он подумал, что могут звонить из больницы, и встал.
– Ах, душа моя, только не бросай трубку и прости, прости за вчерашнее. Не знаю, что на меня нашло. Из-за солнца, наверное. Но знаешь, я совсем не могу без тебя, не могу…
Латышев не стал анализировать, чему лучше приписать резкие перепады настроения, которым была подвержена девушка: перенесенной в детстве психической травме, алкоголю или наркотикам. Все это уже не имело никакого значения. Он быстро оделся и вышел из дому.
За прошедшие сутки тело ее сделалось еще легче. Так ему показалось, когда он, истосковавшийся, подхватил девушку на руки.
Было около шести, и закат пылал во все окно, предвещая на завтра ветреную погоду.
Девушка лежала неподвижно, вздохами отвечая на ласки, и тело ее светилось сквозь слой цветочной, горьковатой на вкус пыльцы. А может, все это Латышеву только казалось.
Когда за окном стемнело, Латышев заснул. Сначала сон его был легким и счастливым, и левой стороной тела он продолжал чувствовать тепло, исходившее от девушки. Постепенно тяжесть стала наваливаться ему на грудь. Несколько раз он пробовал проснуться, вынырнуть, но тяжесть не позволяла этого сделать. Наконец последним усилием он открыл глаза.
В комнате было душно. Горел ночник. Девушка, обхватив колени руками, сидела в изножье кровати. Просто сидела и смотрела на него. От этого взгляда Латышеву стало не по себе.
– Что? Что случилось? – Он вытер ладонью мокрую шею. – Как душно.
– А меня знобит.
Она передернула плечами под пестрой цыганской шалью, отвернулась и теперь смотрела в темное окно. И Латышев тоже посмотрел в окно и увидел зеркально повисшую в пустоте комнату, себя и девушку.
– Как же это все унизительно…
– Что унизительно? – Сердце колотилось у него в самом горле.
– Что с людьми так можно.
– Господи, да как «так»?
– Зарывать. Ведь это, в сущности, дико. С обыденной точки зрения, по крайней мере. Вот только что человек любил. Ты еще все помнишь, его всего… – Латышев поежился и натянул на голое тело простыню. – А потом человека берут и зарывают. Как животные зарывают… – она усмехнулась, – …отходы своей жизнедеятельности. Вот так, лапкой. – И она поскребла пальцами по простыне.