Вирлена
Шрифт:
История закончилась, но трое еще долго сидели в тишине, нарушаемой лишь звуками ночи.
– С тех пор это дерево считают проклятым, - сказал, наконец, седоусый.
– Как жаль, - в глазах юноши отражались пляшущие огоньки костра, какая грустная История... Но разрешите рассказать вам другую! Ее много раз повторял мой дед... Пусть вам не кажется, что наши повести похожи - на самом деле это совсем, совсем другая История.
Обладатель трубки улыбнулся еще загадочнее, чем обычно.
Заручившись молчаливым согласием слушателей, юноша начал рассказывать взволнованным, прерывающимся голосом.
...Деве было семнадцать лет, и она звалась Вирленой. Никто во всей округе не мог сравниться с ней красотой, и скромностью, и благонравием; всеобщее внимание никак не испортило ее характер. Она никогда не высмеивала неудачливых кавалеров, как это свойственно кокеткам; а все ее кавалеры были неудачниками, потому что любила она одного Кирияшика, соседа, друга своего детства.
Это была славная пара - любо-дорого было посмотреть, как жених с невестой идут по улице - не касаясь друг друга, потому что обычай не велит - но будто связанные одной ниточкой; на Вирлене белая вышитая рубаха, юбка с нарядным передничком и красный шелковый поясок с кисточками; Кирияшик, любимый мамин сын, небрежно поправляет тонкий шейный платок. Оба румяные и золотоволосые, оба веселые и совершенно невинные, и о свадьбе давно уже сговорено...
Грянула беда - рекрутский набор, и вот Вирлена одна стоит посреди дороги, и ноги сбиты в кровь, и только облачко пыли вдалеке осталось от Кирияшика...
Всю ночь она не сомкнула глаз, но не плакала - слезы все вышли. А утром отправилась за озеро, туда, где на опушке леса в неприветливом домике жил колдун.
Страшный это был человек, и недобрая о нем ходила слава. Злые, бессовестные люди обращались иногда к нему за помощью - извести кого-нибудь, сжить со света, наслать хворь - это он мог, и потому матери, отпуская детей за грибами, строго-настрого, под страхом розги, запрещали им даже близко подходить к жилищу чародея... Говорили про него, что он и исцелить может - да только боялись его от этого не меньше.
И к этому-то человеку пришла Вирлена.
В доме колдуна пахло травами; сам хозяин сидел у очага, где, несмотря на жаркое лето, вовсю горел огонь. На коленях у него дремала, свернувшись, толстая змея.
– Нечасто встречаю таких гостей!
– сказал колдун с усмешкой.
– Ты мне не нужна - стало быть, я тебе нужен? Говори, зачем пришла!
И, когда девушка рассказала о своем горе, покачал головой:
– Неужели ты так его любишь?
– Ах, - сказала Вирлена, - я готова все, все отдать, чтобы Кирияшик вернулся домой!
– Все?
– и колдун рассмеялся, и стал еще отвратительнее, и мороз пробрал Вирлену до костей.
– Я выполню твою просьбу, - сказал колдун, - но с тебя потребуется плата. Ты придешь ко мне сегодня на закате, а уйдешь на рассвете!
Земля закачалась у Вирлены под ногами, и черная пелена закрыла от нее мир.
– Нет, - прошептала она, дрожа, - эта плата мне не под силу!
Вновь рассмеялся колдун:
– А коли так - жди своего дружка двадцать лет!
Змея, напуганная его смехом, соскользнула с колен его и, сплетаясь кольцами, скрылась под лавкой.
И Вирлена, шатаясь, пошла домой.
Но не отошла она и десяти шагов от колдунова порога, как в сплетениях веток, в буйстве трав, в ряби, набегающей на поверхность озера, привиделся ей Кирияшик - веселый, нежный, добрый друг ее, оторванный от родного дома, навек лишенный счастья...
Вирлена оглянулась - колдун стоял на пороге, привалившись к косяку страшный, отвратительный, со спутанными черными патлами, с огромным крючковатым носом, с горящими, как уголья, глазами... Он смотрел на нее, и взгляд этот пронизывал Вирлену насквозь.
Тогда она разрыдалась:
– Сжальтесь надо мной! Попросите чего-нибудь другого...
Но ответствовал колдун:
– Ничего другого ты мне дать не можешь. Или плати мою цену - или забудь о дружке!
И сказала Вирлена, вцепившись в золотые косы:
– Будьте прокляты! Я приду.
Весь день она дрожала, как в лихорадке; весь день она мечтала, чтобы мать, догадавшись обо всем, заперла ее на ночь. Но у матери хватало своих забот и своего горя; вечером, на закате, Вирлена соврала ей что-то и отправилась в дом за озером.
Ноги ее не желали идти - тряслись и подгибались. Шепча имя Кирияшика, вспоминая его лицо, она видела перед собой только безобразную ухмылку колдуна; несколько раз она поворачивала назад - и снова, овладев собой, продолжала свой тягостный, мучительный путь. Роскошные волосы растрепались и спутались, нежные губы вспухли, терзаемые белыми зубами, и в страхе дрожала высокая грудь... Но вот и дом ее мучителя, и сам он стоит на крыльце - черный, морщинистый, с лицом хищной птицы:
– Пришла-таки? Будет тебе Кирияшик...
Ни жива ни мертва, переступила она порог, и дверь сама собой закрылась за ее спиной, и колдун, усмехаясь, медленно потянул за шелковую кисточку ее красного пояска.
...На рассвете она шла обратно, и не видела, куда идет. Кирияшик, шептал ей в ухо чей-то вкрадчивый голос, - Кирияшик... Но больно и мучительно ей было это имя - потому что не знала она, как сможет смотреть любимому в глаза.
Вот и околица; вот и трехглавая осина у дороги. Вирлена сама не знала, зачем остановилась; бездумно глядела она прямо перед собой, и где-то на краю ее сознания колыхались тяжелые ветки...
Потом она подошла к осине и повесилась на собственных косах.
Юноша замолк, и снова стало тихо. Прерывисто вздохнул седоусый и стал укладываться, и вслед за ним хотел ложиться юноша - тогда тот, что все время молчал, выпустил наконец изо рта свою погасшую трубку:
– Скоро рассвет... Но и я не могу не рассказать вам своей Истории.
– Ты - расскажешь?
– юноша, кажется, удивился сверх меры.
– Я-то думал, что ты рта не раскроешь лишний раз!
Седоусый тоже не мог скрыть удивления: