Чтение онлайн

Рев толпы отвлек мое внимание от чанов. Теперь, после поднятия занавеса, я мог видеть зрителей, собравшихся в Большом Зале. Неужели это та же самая комната, в которой я сидел несколько минут тому назад? С моего нового наблюдательного пункта высоко над толпой она выглядела совершенно иначе. Да, это по-прежнему было самое большое помещение, которое мне приходилось видеть в жизни, и все же это была всего лишь комната, ограниченная стенами, вдоль которых расставили факелы, а вовсе не безбрежное пространство, как мне казалось раньше. С моей высокой платформы собравшиеся люди казались мне совсем маленькими. На какой-то миг я даже почувствовал свое превосходство над ними.

Но потом сообразил, что все они собрались здесь, чтобы посмотреть на меня. На меня и на Киллера. Весь аттракцион строился на нас, люди всматривались в наши лица, стараясь разглядеть в них страх, раскаяние или отрешенность. Я понимал, что вообще-то должен бояться. В конце концов, с минуты на минуту меня затолкают в один из чанов, и какая-то часть моей души действительно визжала от страха тоненьким голоском.

Я был связан и меня караулили. Бежать было некуда, спрятаться негде. И публика уже собралась – посмотреть на меня.

Все зааплодировали. Чудесное чувство! Теперь я был не просто помощник великого Эбенезума. Теперь именно я был в центре внимания. Наверно, я бы испытал гордость, будь я настоящим, взрослым волшебником.

С достоинством поклонившись, я потерял равновесие. Стражники подхватили меня, чтобы прежде времени не нырнул в чан.

Я посмотрел по сторонам. Публика безмолвствовала. Когда я чуть не упал, все как один судорожно вдохнули и затаили дыхание. Вдруг послышался чей-то одинокий голос. Даже не голос – просто кто-то насвистывал «Песенку счастливого дровосека».

Взглянув вниз, я увидел, что Эбенезум и Хендрик сидят за тем же самым столом, из-за которого нас с Киллером недавно выволокли. Хендрик раздраженно оглядывал собравшихся и поигрывал зачехленной дубиной. Однако Эбенезум отрицательно качнул головой и указал Хендрику на меня. Я кивнул ему, он, продолжая насвистывать, указал мне на свой рот.

Он хочет, чтобы я тоже свистел? А, в конце концов, что мне терять? Если мне суждено умереть в чане с кремом, то посвистеть – не самое худшее, что я могу сделать напоследок.

И я тоже стал насвистывать «Песенку счастливого дровосека». Эбенезум энергично закивал. Значит, он этого и хотел! У волшебника был план!

Химат гневно сверкнул глазами в сторону учителя. Эбенезум как раз перестал свистеть и принялся работать локтями.

– О Плауг, возможно, восседающий там, наверху, среди великих, а может, и не восседающий! Услышь нашу молитву. Эти двое осквернили твое имя во время священного действа. И потому мы подвергаем их испытанию. Ты, с твоей умеренной мудростью, помоги нам судить их по справедливости!

Я заметил, что Химат пристально меня разглядывает. Может быть, потому, что пока он разглагольствовал, я продолжал насвистывать «Песенку счастливого дровосека». Наконец отшельник хлопнул в ладоши:

– В чаны!

Сильные руки столкнули меня в желтую жижу. Я успел сделать глубокий вдох – и липкая масса поглотила меня.

Глаза мои были закрыты, но носом я чуял лимонную эссенцию. Некоторое время я беспомощно барахтался в лимонной жиже. Потом дышать стало невозможно, зато ноги коснулись дна чана. Я был уже готов поддаться панике, но вовремя вспомнил совет Снаркса, поднял голову вверх и приготовился поесть так, как никогда в жизни еще не ел.

Я открыл рот, и туда хлынул крем. Слишком много и слишком быстро! Я стиснул зубы, стараясь не закашляться, и, собрав всю свою волю, проглотил. Ну вот. Не так уж и противно. Даже вкусно. Правда, еще столько предстояло съесть! Но я не сдамся! Я выдержу. Ради учителя, ради моей будущей карьеры волшебника, ради Вушты, города тысячи запретных наслаждений. И я глотал и глотал, быстро, энергично и с сознанием, что каждый глоток может стать последним.

Итак, глоточек за учителя! Он гордился бы мною, если бы видел, как мощно я поглощаю крем!

Еще глоточек – за мое будущее! Каким благородно твердым станет характер волшебника, закаленный в юности подобным испытанием. И я сделал еще глоток, потом еще один…

А теперь – за Вушту! За чудесную, запретную Вушту! Если я выдержу испытание кремом, я буду более подготовлен к встрече с умопомрачительным городом, в котором один лишь вскользь брошенный взгляд может изменить всю жизнь. И я опять открыл рот пошире и… схватил ртом пустоту. Зубы мои клацнули. Воздух! Я проглотил и с наслаждением вдохнул. Воздух! Слаще самого сладкого лимонного крема! Я засмеялся от счастья и стал насвистывать «Песенку счастливого дровосека». Но что-то опять закупорило мне рот. Неужели новая волна крема? Я зажмурился от ужаса. А когда открыл глаза, то у самого своего носа увидел усики какого-то насекомого. Бабочка! Раздался треск: чан не выдержал тяжести моего тела, сотен галлонов крема и тысяч, а то и миллионов бабочек. На желтоватой волне крема я низвергся со сцены в зал.

Сверху, с платформы, послышался голос Снаркса:

– Он выдержал испытание кремом!

– Но… – начал было раздосадованный Химат. – Он не может… – он потер свою бритую голову и улыбнулся, – а может быть, и может…

Хендрик встал на пути лимонного потока, выхватил меня из него и посадил на стул, откуда я мог наблюдать уже мелеющую желтую реку. Эбенезум, разумеется, чихал.

Когда учитель пришел в себя, я сердечно поблагодарил его за то, что он не прибегнул к «рыбному» заклинанию, а ограничился бабочками.

Эбенезум радостно закивал:

– Бабочек вполне хватило. К тому же хорошо, что я спас тебя, не оскорбив рыбной вонью религиозного чувства наших хозяев. Развяжи, пожалуйста, Вунтвора, Хендрик.

Рыцарь избавил меня от пут. Эбенезум тем временем объяснял, сколь многого мы добились коллективной магией! Я свистел, он хлопал руками и извивался, и в результате сработало! И это очень важно, потому что, хлопая и извиваясь, ты не совершаешь ничего волшебного. Таким образом, магия спровоцировала болезнь Эбенезума только тогда, когда заклинание было уже благополучно сотворено, а если бы он взялся творить его сам от начала до конца, он, расчихавшись, до середины «Песенки счастливого дровосека» не дотянул бы.