Чтение онлайн

Я с трудом подавил желание врезать ему как следует.

— А они вообще могут думать? Решать задачи?

Он пожал плечами.

— Мы не в силах доказать, способен ли бродяга к осознанному мышлению. Неизвестны ни их возможности, ни последствия распространения заразы среди населения. Вероятно, поэтому террористы сегодня и задействовали детей, испытывали патоген на новой тестовой группе. Химия тела у ребенка иная. Но, в общем и целом, мы имеем дело с тупыми механизмами, пожирателями мяса, которые ходят, рычат и кусают. Вот, пожалуй, и все их таланты.

Я фыркнул.

— А боль бродяги чувствуют?

— Они, совершенно точно, не реагируют на нее. Ни малейшего признака. Хотя в больнице Святого Михаила мы видели, что они избегают огня. Вопрос, почему… Склоняюсь к мысли, что живой мертвец если и ощущает боль, то уж точно не распознает угрозы болевого воздействия.

— Зато они умирают, — сказал я. — Повреждения мозга или позвоночника достаточно, чтобы проделать с ними такой трюк.

— Верно, и на вашем месте я бы за это зацепился. Но можно ли их ранить в классическом понимании слова… У бродяг есть свойство, которое я назвал бы гиперактивным исцелением. Конечно, они не восстанавливаются полностью, как Вольверин из «Людей Икс», скорее, напрашивается аналогия с автомобильной покрышкой, когда в нее заливают жестянку герметика. Безусловно, если бы раны не затягивались, мы истекли бы кровью, порезавшись о край бумажного листа. Вы наверняка имеете некоторое представление об этом. Так вот, фибрины и гликопротеиносодержащие фибронектины с высоким молекулярным весом связываются вместе, образуя затычку, которая предотвращает дальнейшую потерю крови и, кроме того, обеспечивает структуральную поддержку, чтобы запечатать рану, пока не образуются коллагеновые волокна. У бродяг данный процесс происходит с суперскоростью. Выстрел — и поврежденные ткани восстановились мгновенно. Естественную мутацию мы оценили бы как эволюционный ответ на угрозу частых повреждений, на повышение опасности окружающей среды. Однако это человеческая задумка, и снова скажу: наш доктор Зло держит в руках патент на золотые копи, потому что одно это открытие обеспечило бы потенциальное исцеление или прогресс в лечении гемофилии и прочих болезней крови. А применение подобной технологии в зонах военных действий принесло бы миллиарды. — Кто придвинулся еще ближе. — Если вы со своим отрядом Рембо сумеете вывести гениального безумца на чистую воду, тогда я лично сопру его идею, насобираю патентов, после чего куплю Таити и отправлюсь на пенсию.

— Посмотрим, что можно сделать. — Я вздохнул. — А что насчет лечения, есть ли средство, которое убивает прионы? Как поддержать иммунную систему?

Он отрицательно покачал головой.

— Организм реагирует на прионовые инфекции иначе, чем на все другие, он не сопротивляется, и болезнь развивается стремительно. На данный момент она считается неизлечимой.

— Шикарно.

— Уничтожить прион чрезвычайно трудно. В лабораторных условиях, где гормоны роста культивируются из экстрактированных слюнных желез, мы использовали для очистки тканей разнообразные растворители, так вот, они убивают все… кроме проклятых прионов. Не помог и формальдегид, что меня по-настоящему испугало. Воздействие радиацией, бомбардировка ультрафиолетовыми лучами оказались бесполезными. Мы — я имею в виду научное сообщество — испробовали буквально все на свете, чтобы справиться с ТГЭ, включая воздействие на пораженные участки мозга всеми видами химикатов, в том числе и промышленными моющими средствами, но прионы не умирают — даже со смертью организма-носителя. Похороните инфицированное тело, выкопайте кости через сто лет… и прионы будут тут как тут. В конце концов, это просто белки.

— Это все, что вы можете сказать? — спросил я.

— О науке я могу говорить бесконечно…

— Хотелось бы услышать главное. Что мне необходимо знать, когда я поведу свой отряд на крабовый завод?

Кто посмотрел на Черча. Тот ответил кивком. От его прежней отстраненности не осталось и следа.

— Ну, — произнес Кто, — это касается распространения инфекции.

— Я знаю: зараза передается через укус. Самолично наблюдал достаточно примеров всего три часа назад и видел, как эти твари бросались на детей.

Похоже, на доктора Кто мои слова не произвели впечатления, во всяком случае, сострадания он не выразил. Видимо, был слишком увлечен тем, как ловко устроен механизм нового биологического оружия. Интересно, что бы он почувствовал, окажись один на один с бродягой в запертой комнате.

Кто хитро мне улыбнулся.

— На самом деле все гораздо хуже, чем кажется.

Склад ОВН, Балтимор.

Вторник, 30 июня, 21.39

— Что хуже?

Мы обернулись. В лабораторию вошла Грейс Кортленд, следом плелся Руди. Он выглядел ужасно. Лицо у него было цвета скисшего молока, под глазами залегли темные круги, губы запеклись. Он отрешенно смотрел прямо перед собой и всем своим видом напоминал жертву какого-то кошмарного преступления.

— Привет, Руди, ты в порядке? — произнес я тихо и двинулся ему навстречу.

— Потом, Джо. Сегодня для всех был тяжелый день, но давай поговорим позже.

Черч встал со стула и подошел к нам.

— Капитан, ваш друг, доктор Санчес, уже познакомился с доктором Кто. И должно быть, майор Кортленд показала ему записи из больницы.

Руди на миг уставился в пол, затем глубоко вдохнул и попытался взять себя в руки. Я сам этих записей еще не видел, но после недавней экскурсии в ад прекрасно представлял, какие ужасы клубились сейчас у него в мозгу. И ощущал себя полным дерьмом, потому что позволил втянуть Руди в это дело.

— Вы собирались рассказать Джо об уровне заражения, доктор? — вдруг неожиданно уверенным голосом спросил он.

— Угу, но он ваш друг… может, сами ему сообщите, — буркнул Кто.

Руди кивнул. Прочистил горло.

— Джо… даже не знаю, что ужаснее — сверхъестественные зомби, как в кино, или то, с чем мы столкнулись здесь.

— Определенно, наши хуже, — сказал Кто.

Кортленд согласилась, даже Черч утвердительно кивнул.

— Паршивый способ начинать разговор, — нахмурился я. — Вообще с трудом представляю хороший сценарий с участием живых покойников.

Руди поморщился и покачал головой.

— Ты понимаешь, что такое прионы, верно? Так вот, у каждой болезни имеется инкубационный период, для прионовых патогенов он обычно очень долгий, от нескольких месяцев до тридцати лет. — Я рассказал ему о паразитах, — вставил Кто.

Руди кивнул.

— Прионы, хотя и чрезвычайно опасны, вовсе не сиюминутное оружие, а, скорее, бомба замедленного действия. Тот, кто сотворил эту болезнь, нашел способ ускорить процесс заражения. Теперь он занимает несколько минут.

— Секунд, — поправил я. — Как я уже говорил… я это видел.

Кто сказал:

— Мы рассматриваем все возможные варианты распространения инфекции, включая время наступления смерти и скорость реанимации. Модели для изучения еще только разрабатываются, мы даже близко не подошли к решению проблемы. Схема сложная, и я готов поставить всю свою коллекцию фигурок Зловещих Мертвецов, если удастся получить хотя бы один штамм. В общем, неприятности у нас с вами серьезные.

— Думаю, — добавил Руди, — можно с уверенностью утверждать, что когда носитель и жертва находятся в возбужденном состоянии, как это происходило в больнице или сегодня в Делавэре, то процесс заражения протекает очень быстро. Адреналин и окружающая температура ускоряют его.