Чтение онлайн

Слова, слетевшие с ее сочных губ, кажется, поднимают меня в воздух, и какое-то время я парю в полном блаженстве. У нее глаза светло-голубые и прозрачные, как пруды Хешбона у ворот Батрабима [21] , не удивительно, что ее нарекли Суламифью. Суламифь…

Тут с земли раздается Колин бас.

– У тебя сейчас кисточка засохнет, – он поднимает с пола оброненную кисточку и кладет в банку с краской. – Что ты на меня вылупился? Будто привидение увидел?

– Разве? Я просто задумался, – не говорить же ему, что я только что разговаривал с ангелом.

С тех пор, как мы познакомились, встречаю Суламифь, по крайней мере, три-четыре раза на дню. Ее не пугает грязь, она не морщит нос, вступая в наши владения, улыбается, мы перебрасываемся короткими фразами, и она опять спешит по делам. В отличие от многих других сестер милосердия, семей врачей и прочих работников, Суламифь не живет в больнице. Тут обитает даже знаменитая оперная певица Герта Лусе, муж которой работает завхозом, а вот Суламифь – нет. Не хочет чувствовать себя дома, как на работе, и наоборот. Она снимает комнату на улице Бривземниека у какой-то пожилой дамы. До этого недолго жила на улице Коку, откуда до больницы рукой подать, но хозяин оказался изрядным дерьмом, и пришлось съехать.

Суламифь Целмс – так значится в ее паспорте, но, сколько слышу, ее часто называют Лаймите. Иногда Огоньком – из-за рыжих волос. Лаймите и Огонек звучат очень мило, но мне в голову пришло другое имя – Соле Мио. Суламифь, Соле Мио, Солнце Мое, Суламифь, – да, Соле Мио ей подходит больше. Звучит куда красивее, чем Целмс.

Минуло три дня, и я напросился проводить ее домой. Мне улыбнулись оба Солнышка – и та, что рядом, и то, что на небосводе. Весенние запахи крепчают, хочется вдыхать их до самой темноты. Затягивая путь домой, мы проходим почти что всеми тропинками парка Аркадияс.

– Меня нашли маленькой, на большом пне в лесу, поэтому в сиротском приюте мне и дали фамилию Целмс. Мне было тогда года три. Через какое-то время меня взяли приемные родители, и их фамилия тоже была Целмс. Когда выросла, они открыли мне, что я не их ребенок. Мама рассказала, что, когда забирали меня из приюта, совпадение фамилий было знаком, который для них с мужем решил все.

– Ну, не за это тебя взяли. Наверняка понравилась.

– Да уж, наверно! – она засмеялась. – Не могу жаловаться, они ко мне хорошо относились, старались быть ласковыми, но я все время чувствовала отчуждение, словно какую-то невидимую стену. Не могу подобрать слов… Как закончила среднюю школу, сразу рванула в Ригу, – Суламифь отбросила волосы со лба. В лучах вечернего солнца они вспыхнули огнем. – Еще раз вокруг пруда Мары?

– С удовольствием.

Меня радует, что миг расставания отдаляется. Значит, и она хочет подольше побыть вместе! Ура!

– Такой чудный весенний вечер, не хочется идти домой, – добавляет она.

– Мне тоже… а почему тебе такое имя дали, знаешь?

– Знаю, – Суламифь опять засмеялась. – Но ты никогда не догадаешься.

– Хм. Наверно, какой-то знаток Библии? Хотя – кто не слышал имя Суламифи. Им ведь и теперь девочек называют.

– Пожалуй. Но на самом деле, все было гораздо проще, как и с фамилией. Это было в апреле, рядом со мной положили бутылку с березовым соком. Какой-то остряк предложил, что с такими рыжими волосами, да еще и когда сок [22] от земли поднимается, меня нужно назвать – Суламифь. Так и осталось. Никакой поэзии.

– Вот уж не думал, что так можно получить имя.

– Жаль только, что свое настоящее имя никогда не узнаю. И национальность тоже.

– Ты – латышка, – мой голос звучит уверенно. – Если у латышей выросла, то ты можешь быть только латышкой, даже если кожа у тебя черная и глаза узкие.

– Ха-ха-ха! Ты умеешь утешить, спасибо! – она легонько касается моего рукава, потом быстро делает шаг вперед, останавливается напротив и, улыбаясь, смотрит мне прямо в глаза.

Мы останавливаемся.

– Где тебе больше нравится – в Риге или в Валмиере?

– Конечно, в Риге. Слушай, ты мне настоящий допрос устроил.

– Неужели? Ну… я просто хочу получше узнать тебя. Да ты скажи, если я слишком…

– А что если ты шпион? – она берет меня за лацкан.

– На твое счастье – нет. Ты… ты мне очень нравишься. Поэтому и любопытствую.

Белые щеки Суламифи порозовели. Пока у меня на языке вертятся другие доказательства симпатии, наши лица неудержимо приближаются друг к другу, и через мгновение наши губы соприкасаются. Алилуйя!

– Как хорошо, что я тебя встретил.

– Как хорошо, что я встретила тебя.

В толк не возьму, и как время может лететь так быстро. Давным-давно растаяли последние порыжевшие полоски снега, промелькнул апрель с его пасхальными днями и березовым соком; уже май, птицы чирикают изо всех певчих сил, словно участвуют в соревнованиях, на ветвях деревьев распускаются почки и бутоны. Цветет над головой, цветет под ногами. Весна спешит переодеться в лето.

Когда по улице Индрика мы дошагали до дверей дома Соле Мио, она предложила присесть на скамеечку в парке Аркадияс. В такое чудное время с большой радостью. С еще большей радостью я задержался бы в ее комнатке или пригласил к себе, но не гоню коней, потому что чувствую – миг более тесной близости уже совсем рядышком.

– Я не хочу ничего скрывать от тебя и очень хочу, чтобы ты со мной был таким же, – глаза Суламифи – сама серьезность, и я замираю, хотя внутри все кричит: улыбайся, смейся и гони прочь печали!

– Что с тобой? Мне кажется, мы уже откровенны друг с другом, – мне и не приходило в голову что-то скрывать от своей девушки. Правда, не обо всем я рассказал, но еще не солгал ни разу.

– Да, и все-таки мне нужно тебе кое-что показать. Не волнуйся, милый, ничего плохого не случилось, – поймав мой неуверенный вопросительный взгляд, Суламифь сжимает мою ладонь.