Чтение онлайн

— Убит мой брат, я обманут негодяем, задета моя честь, я…

— Вызовешь его на дуэль? — иронично предположил Горский.

— Преступников не вызывают на дуэль! Их казнят…

— Не горячись, Александр.

— Что?!

— Я не имею в виду — оставь все как есть. Но я не хочу, чтобы тебя повесили за убийство. Хладнокровие еще никому не повредило. Да и месть — это блюдо, которое намного вкусней, когда его подают холодным…

— О, тут ты прав… Не беспокойся, я не намерен сей же момент командовать осаду Нимандштайна или подкарауливать Кордина в кустах с ружьем. Да и просто убить его — разве это месть? А прежде всего, я хочу досконально разобраться в этой истории.

— Правильно, — писатель утвердительно наклонил голову. — Но с чего ты начнешь?

— С тех неясностей, что еще остаются. Они кажутся незначительными, но именно мелочи могут дать ключ…

— Например?

— Например, почему Кордин, взяв книгу, не забрал также и записку моего брата.

Горский развел руками.

— Ответить на этот вопрос мог бы только сам Кордин… Но можно предположить, что он либо не заметил ее в спешке, либо…

— Либо?

— Либо напротив, заметил, прочел и оставил там, где она была.

— Зачем?

— В отсутствие книги такая записка ничем ему не угрожала, более того, была ему полезна. Она доказывала, что отец Павел покончил с собой, а не был убит. Ведь если бы самоубийство не было доказано, Елена едва ли отреклась бы от своих замыслов, скорее наоборот.

— Вот, вот, — сказал Ланге, вновь разливая коньяк. — Как раз тут что-то не сходится.

— Что не сходится?

— Все поведение Кордина… Он отдает книгу моему брату… Если верить письму, за три дня до его самоубийства. Как он мог быть спокоен все это время, как мог быть уверен, что брат не расскажет мне о книге, не сообщит, откуда она у него?

— Тут автор письма мог и ошибиться, — заметил Горский, — насчет трех дней.

— Пусть так, неважно… Чтобы рассказать, три дня не нужны, достаточно и нескольких минут.

— Вероятно, он как-то сумел убедить отца Павла сохранить это в секрете. Или дело в содержании книги. Или… В чем-то другом, чего мы не знаем.

— Да, но это еще не все. Передавая книгу, Кордин знал или по меньшей мере рассчитывал, что знакомство с ней приведет к безумию, к самоубийству… Но он не мог знать, как именно это произойдет. Не мог знать, что у него будет время забрать книгу, единственную улику. И тем не менее… Разве это не странно?

— Это выглядит странно, — согласился Горский с ударением на слове «выглядит». — Он действовал так, будто случившееся оказалось для него не меньшей неожиданностью, чем для нас. Но я снова повторю, мы мало знаем. Связать все воедино можно, только заполнив белые пятна. Тогда и странностей не останется.

— И наконец, — продолжил Ланге, — эта книга. Откуда она взялась, как попала к Кордину, как он узнал о ее свойствах? Хорошо, допустим, сама книга тут ни при чем, а было применено какое-то ядовитое вещество. Но по сути, какая разница?

— Все это вместе наводит на мысль… Что за Кординым кто-то стоял?

— Кто за кем стоял, судить не берусь. Пока очевидно, что смерть моего брата была выгодна самому Кордину. Но сообщник у него был, это мне представляется несомненным.

— И кто же этот сообщник?

— Может быть, все-таки человек, написавший письмо.

С этими словами Ланге достал письмо из кармана и принялся в который раз внимательно его изучать. Почерк… Не похож ли он на почерк Зои в той записке, показанной Иваном Савельевичем? Как будто нет… Но откуда такое неотвязное ощущение, что почерк знаком? Может быть, дело не в почерке, а в стиле, оборотах речи? «Это нечестивая, отравляющая книга… Это книга смерти…» Могла ли так писать Зоя, не слишком ли пышно для нее? А «стены дворцов твоей гордыни»? Ведь это ее подлинные слова.

И еще Лейе. Неграмотный, немой карлик-горбун, невесть откуда появившийся и невесть куда пропавший. Или — только притворявшийся немым и неграмотным? Хранитель сокровищницы… В недрах несуществующего холма. Лейе, о котором совсем ничего не известно.

Ланге свернул письмо, положил в конверт и снова спрятал в карман.

— Что теперь? — спросил Горский.

— Я ни словом, ни намеком не дам понять Кордину, что знаю или догадываюсь. Напротив, я должен стать ему еще большим другом, чем раньше. Ближайшим другом, его вторым «я». Постоянно быть рядом с ним. И настанет день… Я узнаю все, неважно, как и когда. Пусть мне потребуется год или два… И вот когда все нити будут в моих руках, придет время…

— Будь осторожен, Александр.

— Я буду очень осторожен. Мне есть ради чего стараться.

— А первый шаг?

— После смерти брата я редко виделся с Кординым, это естественно, из-за траура в моем доме… Но траур окончен. Через неделю очередной костюмированный бал в Нимандштайне, тема — «Ночь Калигулы». Я приглашен, и обязательно приму приглашение.

— «Ночь Калигулы»? Звучит заманчиво!

— Съезжаются все сливки светской молодежи, да и не только молодежи, из Санкт-Петербурга и Москвы в том числе.

— К барону-арестанту с сомнительной репутацией?

— Деньги говорят громко, Аркадий, а очень большие деньги говорят достаточно громко, чтобы заглушить все прочие голоса… Разумеется, гости прибывают инкогнито, но это, ты сам понимаешь, весьма условно…

— Жаль, что я не приглашен!

— Приглашен, конечно.

— О! Ночь Калигулы — это как раз для меня… Да и вдруг всплывет что-то для нас интересное…

— Ни одного лишнего слова, Аркадий.

— Кстати, я мог бы пока поездить по окрестным гостиницам и постоялым дворам… Если письмо было написано в гостинице, не отыщутся ли свидетели?

— Нет, это слишком опасно. Дойдет еще до Кордина…

— Да, ты прав. К тому же, если автор письма увидит, что ты никак не реагируешь, может проявить себя снова…

— И не исключено, что мы получим дополнительные сведения.

— Верно… Но остается еще один вопрос.

— Какой?

— Как ты думаешь, для ночи Калигулы подойдет костюм Марка Антония? Шкура льва, убитого Гераклом — или обязательно соблюдать историческую достоверность?

— Подойдет, — без улыбки сказал Ланге. — В моем лесу, правда, львы не водятся, а среди моих егерей нет Гераклов, но мы придумаем что-нибудь.