Властелин огня
Шрифт:
– Ну да, - сказал я.
– Ему самому не с руки поднимать шум.А к нам он больше не сунется.
– Это уж точно, - сказал отец.
– Послушай ...
– сказал я.
– Да?
– А Ковача дядя Коля вызвал? Его Челобитьев научил, да? Или Ковач сам по себе пришел? А ты не верил, что у дяди Коли что-то получится? Или как это было?
– Так ли, иначе, - сказал отец, - а Ковач с нами.
– Но ведь ты знаешь правду.
– Всей правды не знает никто.
Я вздохнул.
– Надеюсь, он останется с нами подольше. Я знаю, ему когда-нибудь надо будет уйти в печь, чтобы появиться на новом месте, а к нам вернуться лет через пятьдесят. Но хоть бы этого подольше не случилось!
– Мы все этого хотим, - сказал отец.
– Но он сам решает, как ему быть.
– А ты в этом как-то участвовал?
– спросил я.
– Помогал дяде Коле?
– Брось!
– сказал отец.
– Я до самого конца не верил, что такое возможно, хотя и слышал старые предания. Но разве в такие предания можно поверить? Потом уже - помогал ...
– Выходит, и ты, и дядя Коля - сталевары высшего класса, иначе бы Ковач к вам не пришел?
Отец рассмеялся.
– Как будто ты и без Ковача не знал, что мы с Николаем сталевары высшего класса!
В общем, отец подтвердил все то, о чем раньше избегал разговаривать.
Меня на несколько дней освободили от школы, чтобы я не красовался разбитой рожей, да и слабость после «укола правды» была страшенная.
Машка меня навестила - я и удивился, и обрадовался. Она объяснила, что узнала от моего деда, которому эти дни приходилось выгуливать Лохмача по вечерам, что со мной стряс лось, И решила ко мне зайти.
– Здорово тебя разукрасили!
– сказала она.
– И охота тебе было схлестываться со всякой шпаной.
– Это не шпана была, - сказал я.
– Это ... В общем, слушай. И я рассказал ей все, от и до, в том числе и то, что раньше от нее утаивал, и не просто утаивал, а, если прямо говорить, водил ее за нос. Рассказал и о том, как меня тоже похитили, и чем это кончилось, и откуда мои боевые раны. Она ахала и время от времени спрашивала:
– А ты не присочиняешь ?
Я показал ей глобус-копилку, привел и другие доказательства, а под конец сказал:
– И твой отец знает, кто такой Ковач. Если ты как-нибудь хитро начнешь его расспрашивать, он обязательно проговорится.
Машка задумчиво кивнула:
– Теперь я догадываюсь, о чем отец так долго говорил с Ковачем, когда тот меня привез.
– Вот погоди, - сказал я.
– Когда у меня лицо заживет и не будет сплошным синяком, мы вместе пойдем к Ковачу, и ты сможешь задать ему какие угодно вопросы.
– Куда же мы к нему пойдем, если его дом сгорел, и он теперь из мартеновского цеха не вылезает?
– спросила Машка.
– Я вытащу его на прогулку, - заверил я.
– Знаешь, - сказала Машка, - по-моему, тебе надо все это записать.
– Как я могу?
– ответил я.
– Это же тайна!
– Согласна, тайна, - сказала она.
– Но это - из тех тайн, которые люди обязательно должны знать.
– Ты думаешь?.
– Уверена.
– Ну не знаю. Надо поразмыслить.
– Не надо размышлять. Бери тетрадку, ручку и пиши, пока ты лежишь в постели и тебе нечего делать!
– Но я не могу выдавать ...
– А ты замени имена. И еще как-нибудь следы запутай, чтобы прицепиться было не к чему. Так все писатели делают.
– Но я же не писатель ...
– Тебе и не нужно быть писателем. Тебе нужно правдиво и толково рассказать эту историю, чтобы главное дошло до людей. Может, у каждой профессии есть свой Ковач. Вот пусть люди и учатся вызывать своих защитников. А главное подчеркни, что вызвать такого защитника может только настоящий мастер своего дела.
– Ты прямо за меня все по полочкам разложила, как школьная учительница, когда дает план сочинения, - сказал я.
– Я не даю тебе никаких планов. Я пытаюсь подсказать тебе, как начать, чтобы было легче рассказывать. А ты просто пиши, ни на что не оглядываясь.
В общем, она меня уговорила. Я взял тетрадку и ручку и стал писать. Первые страниц сорок я написал в постели, а потом потихоньку дописывал изо дня в день. Иногда, в удачные дни, получалось написать страниц десять, а иногда, когда я был занят или что-то не клеилось, я добавлял всего по пол странички.
И теперь я подхожу к тому, что было дальше.
Где-то дней через десять я и правда вытащил Ковача на прогулку со мной и с Машкой. Мы пошли вдоль реки, мимо небольшого городского парка. Лохмач и Ричард то резвились на берегу, то скатывались на лед и носились по нему, а мы с Машкой шли над берегом, по бокам от Ковача. Только что про шел снегопад, и пушистый, еще не слежавшийся снег искрился на солнце, а в воздухе уже пахло весной - появился свежий такой запах, немного похожий на аромат то ли ананасного компота, то ли хвойного отвара. И небо было голубым совсем по-весеннему, а не по-зимнему.
– Ковач, - сказал я, - а почему ты - венгр? Ведь, по идее, у тебя не должно быть национальности, раз ты помогаешь металлургам всего мира ... и отвечаешь за сталь во всем мире. Или не во всем?
– Ну ...
– Он призадумался.
– У меня есть любимые страны.
– И одна из них - Россия?
– Да. А вот почему я венгр ... А разве я венгр?
– Ну ты же родом из Венгрии. И венгерские народные песни знаешь.
– Я всякие народные песни знаю.
– И все-таки? ..
– Так повелось, - сказал он.
– Опять ты за свое!
– не выдержал я.
Ковач поглядел на меня с недоумением.
– Петька хочет сказать, - вмешалась Машка, - что твои короткие ответы очень часто ничего не объясняют.
– На самом деле они объясняют все, - сказал Ковач, - если вы над ними будете думать.
Машка кивнула, как будто поняла, а я почувствовал себя окончательно запутавшимся. Чтобы переменить тему, я спросил, припомнив наш разговор с Яковом Никодимовичем:
– Ковач, а что произошло в 1909 году?