Внук
Шрифт:
Главное, что есть ты у меня!
И далее по тексту, да простит меня в будущем Матвиенко, Резник и Коля Расторгуев!
Когда закончил первую песню, в землянке было так тихо, что я даже вздрогнул.
– Первым опомнился Саня Зимин, и ты раньше молчал?
– Так и некогда вроде было!
– А еще можешь, чтобы так же за душу брало!
– а это уже ворчливый солдат, который меня настройщиком обозвал.
– Да, пожалуйста! И начал:
А на войне, как на войне
А нам труднее там вдвойне
Пускай взойдет над сопками рассвет!
Мы не прощаемся ни с кем
Чужие слезы нам зачем
Уходим в дождь, уходим в ночь, уходим в день!
Когда пропел Батальонную разведку, помянул Владимира Семеновича. Он теперь зато нового придумает!
– Парней надо было видеть. Все были в шоке, а гармонист молодец, подхватил с первых строк. Получилось, закачаешься! Еще бы гитару, да пару барабанов...
Ну ладно, ладно, просто помечтал. Я ведь всю юность в ансамбле играл. По кабакам, и небольшим клубам. Играл я правда хорошо, а научился сам, еще в десять лет. Взял гитару, попросил показать пару аккордов. Через месяц уже во всю лабал. Потом недолго проучился в музыкалке, ушел, надоело классику играть. Знаю, дурак, сто раз уже жалел.
Когда в землянке стало нечем дышать, народу набилось как селедки в бочке, вышли на улицу. Начальство прознало, и пришло тоже. И хлопало наравне с солдатами. А уж ротный хлопал так, что я думал из штанов выскочит. Исполнял я в основном, любимое Любэ, что-то из ДДТ, Кино. Ну и прихватил немного песен этих лет.
Последней была Темная Ночь, Утесов и так известен, споет что-нибудь другое! Все были в шоке. Нас с гармонистом качали, подкидывая, наверное, до небес, все думал, вот сейчас не поймают, и все, наказание за то, что присвоил чужие песни. Я ведь между делом сказал, что песни мои. Ну и ладно, что уж теперь.
– Ну, ты даешь, сержант!
– Да я не один, вон Олег помогал.
– Но песни то твои! Молодцы, ребята.
– Ротный сиял как самовар, который чистили неделю!
После обеда, меня вызвали к энкавэдэшному майору. Тот сообщил, что закончил дела и убывает. Напомнил еще раз, чтобы я никуда не лез. Я обещал, сказал, что буду ждать своей участи, и петь песни, может, в последний раз! На что он сказал, что я зря думаю плохо о начальстве.
– Если ты говоришь правду, а я то в это точно верю, половину из твоих песен, можно написать только в мирное время! А никто их никогда не слышал, вряд ли ты соврал. Как бы это не сказочно выглядело, но я тебе верю. И сделаю все, чтобы поверили другие! Ты можешь мне сейчас, что-нибудь такое написать, что будет происходить где-нибудь на фронте в ближайшее время?
– Я уж и не знаю, стоит ли! Ведь я и так изменил ход истории. Может, уже она сместилась так, что уже все идет по-другому. Ведь все эти люди, должны были погибнуть, может и вы тоже, вашу фамилию я просто не встречал в книгах.
– Может и так! Но я не думаю, что настолько глобально.
– Да, я могу подсказать какие ученые, и в каком направлении должны работать, чтобы страна скорее поднялась, хотя знаю я, очень мало, но в чем-то, помогу однозначно!
– Главное, что ты у нас оказался, а не у врага!
– А чего мне там делать, когда у меня здесь четыре деда, это только из самых близких, воюют на разных фронтах. А без вести пропасть должен был только Иван Потемкин.
– А остальные, погибнут?
– Да нет, вернуться. Двое из них, родные братья Ивана. Они мои деды, по материнской линии, а еще один по отцовской. Тот, что по отцу, будет дважды ранен, и очень долго будет лежать в госпиталях, а затем всю оставшуюся жизнь, лечиться. Он так и умрет, с осколком танкового снаряда в легком. Вот так! А то, что вы просите, я уже давно, просто накидал на бумаге. То, что вспомнил.
– Можно взглянуть?
– Да вот, пожалуйста!
– я достал из кармана, сложенный тетрадный лист, взял его у Ивана, еще пару дней назад.
Майор развернул бумагу и прочитав первые строчки, поднял глаза.
– Вот только не надо так на меня смотреть, да я знаю, что говорю. Дойдут немцы до Москвы, но не войдут, а в декабре мы откинем их от столицы. Но вот дальше, нужно будет быть очень осторожными, чтобы не повторилось то, что было в моем времени.
– Ленинград, точно не возьмут?
– Точно, но он будет в кольце блокады 900 дней. Город сильно пострадает от бомбежек и артобстрелов, умрет от голода и ран очень большое количество населения. Но город устоит! Опять же нельзя допустить многих ошибок, при попытках его деблокады. Они нам аукнутся позже, когда появится Русская Освободительная Армия. Очень большой объем работы нужно провести!
– Я сам из Ленинграда, у меня там семья. Жена, родители, дочь!
– Будем надеяться, что все обойдется.
– Ладно, иди, отдыхай, помни свое обещание! Я скоро вернусь.
Наше доблестное начальство, решило воспользоваться удачным стечением обстоятельств. На следующий день после нашего рейда, части 111 дивизии, сделав небольшую петлю, ударили во фланг и лоб восьмой танковой дивизии немцев. Давая тем самым возможность для удара нашей дивизии. И генерал Лебедев, не упустил этот шанс. Так как 111 ударила во фланг, немцы были вынуждены развернуть частично войска для отражения этого выпада. Подставив, таким образом, другой свой фланг, под прямой удар нашей дивизии. Топлива у немцев не было, и они были ограничены в маневре. А у нас все-таки была пехотная дивизия, с приданной в усиление 24 танковой. Танкисты брали пехоту на броню, и сходу проламывали небольшие фашистские укрепления, просто сметая их.