Чтение онлайн

Этот токарь, человек лет под тридцать, не больше, подал гестаповцам экземпляр листовки.

— Почему вы не сдали ее прежде? — спросил один из них.

— Я собирался это сделать в обеденный перерыв, — ответил Беме.

— Я спрашиваю, почему вы тотчас же не представили ее в дирекцию?

— Мне… мне надо было работать. Я не хотел запаздывать!.. Работаю сдельно…

— Другие сдали ее немедленно.

Беме беспомощно и виновато пожал плечами. Один из гестаповцев повел его в раздевалку. Немного погодя весь цех облетела весть: Беме арестован.

Три гестаповца повели Беме через двор верфи.

Людвиг Хардекопф с облегчением вздохнул, опрокинул чан с остатками воды и гайкой в бочку, наполнил его свежей водой.

V

После обеда Людвига Хардекопфа вызвали к директору.

— К директору? — Он уставился на мастера Хартунга. — К доктору Крованскому?

— Да, — подтвердил мастер. — Идите сейчас же.

Людвиг Хардекопф побледнел.

«Все-таки дознались. Как же это?..» На него вдруг напало полное равнодушие. Мастер Хартунг, покачивая головой, смотрел ему вслед.

Медленным, нетвердым шагом плелся Хардекопф по двору к зданию дирекции. Постарел он, сильно постарел, износился. Людвиг не унаследовал могучую натуру отца и еще меньше — сильную волю матери. Всегда он был неуверенным, нерешительным, всегда он был готов подчиниться, всегда гордился, когда начальство аттестовало его как надежного рабочего. Так было всю жизнь, таким его, старого, седого, считали и теперь. А он разочаровал своих начальников. Солгал им. Нет, не будет он отпираться. Скажет всю правду.

Когда распахнулась большая, обитая кожей двустворчатая дверь и Хардекопф вошел в кабинет директора, Крованский, протягивая обе руки, шагнул ему навстречу с серьезным выражением лица, Людвиг, озадаченный, остановился.

— Дорогой господин Хардекопф, — сказал директор, — пожалуйте, пожалуйте… Ну, так вот!.. Будьте тверды! Я должен сообщить вам печальную новость. Гм!. Да. Ваш сын Отто пал геройской смертью!

— Нет!.. Нет!.. — вырвалось у Людвига Хардекопфа. Он не отрывал глаз от директора.

Крованский кивнул и схватил его за руки. Людвиг шатался. Он упал в кресло. Сидел и смотрел в пустоту. Он ничего не говорил, только тяжело дышал. Директор Крованский спросил:

— Дать воды, господин Хардекопф? Или лучше рюмку коньяку?

Людвиг Хардекопф все смотрел в пространство…

Крованский поглядывал на него сбоку и думал: «Стар, слаб… и с такой рабочей силой надо поддерживать производство. Как только завод еще работает! А Берлин спрашивает с нас все больше и больше». Он пододвинул рюмку к Людвигу.

— Выпейте, господин Хардекопф. Выпейте!

Людвиг Хардекопф тяжело поднялся и, не промолвив ни слова, не взглянув на директора, вышел.

Крованский молча поглядел ему вслед.

Когда дверь за ним захлопнулась, директор выпил свою рюмку, а потом и другую, предназначенную Хардекопфу. Затем закурил сигару и мысленно сказал себе: «Конец неминуем! Неминуем! Но не надо думать об этом!»

Полчаса спустя он позвонил мастеру Хартунгу.

— Скажите, что с Хардекопфом? Пошел, конечно, домой? Что? Стоит у станка? Работает? Так, так… Да, молодец, молодец старик! — Директор положил трубку, откинулся на спинку кресла, затянулся сигарой, покачал головой, улыбнулся.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

I

Томительно душно было в этот летний день. Фрида Брентен стонала, не знала куда деваться от невыносимого зноя. Она широко распахнула окна во всей квартире, но сквозняка не чувствовалось.

Со вздохом облегчения смотрела она, как раскаленный багровый шар солнца опускается за крыши домов.

Казалось, и весь город вздохнул с облегчением. Улицы оживились. На берегу канала толпились школьники, они голышом прыгали в грязную воду с моста. Подсев к окну, Фрида увидела скользящие по каналу лодки. Они шли с Альстера и направлялись, вероятно, в городской парк, где по субботам в кафе бывали концерты.

Фрида Брентен наслаждалась тихим вечером. Сидя у окна, она любовалась красотой ночи, звездами, сиявшими над крышами соседних домов. Мелькали мысли, задерживаясь на важном и на мелочах. Дать себе немножко воли помечтать, повспоминать, отрешиться от забот и тревог дня — вот ее лучший отдых; она любила этот тихий час перед сном. Один такой час дает ей силы бороться со всем тяжелым, что приносят остальные. Идет война, и жизнь тяжела и безрадостна. Неизвестность, тревога — ее постоянные спутники. Страх таится в каждом углу, вот-вот навалится на тебя. Как хорошо, что прекратились бомбардировки! Теперь, правда, страдают другие города. Но это все-таки другие. Очевидно, люди, посылающие вражеские самолеты, считают, что Гамбург получил свою долю сполна. Немалую долю. В центре города и в Ротенбургсорте, в Ведделе и в порту — повсюду зияют пустоты. Фрида Брентен вспомнила, как однажды, во время воздушной тревоги, она помчалась в убежище, подгоняемая противным воем сирены. Внизу, в подвале, она разразилась слезами еще прежде, чем упала первая бомба. Окружающие были очень удивлены. Почему она тогда расплакалась? Вначале ей и самой это было неясно, но потом она поняла. Она плакала от стыда. Да, Фрида Брентен стыдилась, что людей гонят, как скот, огнем и мечом разрушают их насиженные гнезда, таким зверским образом калечат и убивают ни в чем не повинные создания. Ей было стыдно и за тех, кто это делал, и за тех, кто это терпел. Быть может, она стыдилась и того, что сама так безоружна и беспомощна, так позорно бессильна.

Это было во время второй или третьей бомбежки. После того город пережил много налетов. Фрида проводила в убежище целые ночи. Но больше она никогда не плакала. При каждом попадании она, конечно, вздрагивала от страха, ее бросало в пот; но слез уже не было. А под конец она и страха не чувствовала. Бывало, другие женщины или дети голосят, впадают в истерику, она же стискивала зубы, и только.

Когда в тишину вечера неожиданно ворвался вой сирены, Фрида встрепенулась и прислушалась скорее с удивлением, чем с испугом. Сначала издалека, как бы из глубины ночи, завыла одна сирена, и звук этот постепенно все нарастал и нарастал. Более близкие подхватили его, они ревели еще пронзительнее, еще оглушительнее. И вдруг со всех сторон завыли десятки, может быть, сотни сирен. Вечер, только что торжественно тихий, наполнился визгом, воем и гулом, словно высоко вверху, между звездами, кипели неистовые, страшные бои.

Фрида спокойно поднялась. Чемодан с необходимейшими вещами стоял уже недели, месяцы, из вечера в вечер, в коридоре, возле стенного шкафа. Одно мгновение она колебалась, не взять ли с собой шерстяное одеяло. В подвале, вероятно, холодно. Может случиться, что придется всю ночь провести внизу.

Фрида по пути захватила одеяло, которым был застлан, для большей сохранности, плюшевый диван. Она не испугалась, но взволновалась. Взволновалась оттого, что снова повторяется прежнее, ужасное. Оттого, что нет Амбруста. Раньше, во время налетов, он дежурил на крыше. Зная, что он там, она чувствовала себя спокойнее. Ей представлялось, будто он может спасти ее квартиру от пожара и уничтожения.