Чтение онлайн

— Да, мама, — почему-то вдруг вспомнил тут Эдмонд, — ты знаешь, Вальтер Брентен вовсе не убит, как говорят. Он сидит у нас в Фульсбютеле, в одиночке. Должно быть, в чем-то серьезном замешан.

— Как, он жив? — воскликнула мать. Но, по-видимому, она не очень-то обрадовалась новости. — А отец Вальтера? Сидит еще?

— О нем я ничего не слышал. Но что касается Вальтера, то это вполне достоверно.

— Отцу ничего не говори. Он опять начнет волноваться.

— Ты думаешь, его это расстроит?

— Расстроит? Чепуха какая. Он за себя волнуется. Такие родственнички нынче — опасное дело.

— Рыба замечательная, мама, — похвалила Лисси.

— Спасибо, детка. Вот мужчины, так те никогда не похвалят, подай им что хочешь. Они попросту набивают себе брюхо, и все тут.

— Что поделывает Гейни? — осведомился Эдмонд о своем брате. — Как ему живется? Нравится ему Лейпциг?

— Он теперь в Дрездене… Мальчик пробивает себе дорогу. Он не такой молодчина, как ты, но знает чего хочет.

— Все еще рвется за границу?

— Еще бы! В конце концов, фирма, пожалуй, пошлет его в Южную Америку. Но он еще нуждается в практике. Через несколько лет из него, конечно, получится дельный механик.

— А я бы ему советовал оставаться в Германии. Нам тоже нужны механики, — сказал Эдмонд.

— Пусть Гейни идет своей дорогой. Он мальчик настойчивый, добьется чего хочет. Если, конечно, не женится. Пока холост, перед ним весь мир открыт, — отстаивала Анита младшего сына.

— У него нет чувства политической ответственности перед фюрером и народом, — вспыхнул Эдмонд.

— У тебя зато его столько, что на двоих хватит, — отозвалась мать.

Эдмонд Хардекопф, прищурившись, недоверчиво посмотрел на нее. Он не был уверен, говорит она иронически или с похвалой.

Заметив недовольное лицо сына, она продолжала:

— Достаточно, если в семье кто-нибудь один занимается политикой. А тебе, мой сын, политика как нельзя более к лицу.

Эдмонд Хардекопф повернулся к жене и, ухмыляясь, сказал:

— Слышишь? Мать делает мне комплименты, лишь бы я не мешал ей потворствовать ее любимцу… В прошлом году еще он души не чаял в двоюродном братце Вальтере. Держу пари, что она защищала бы Гейни, если бы он и теперь якшался с ним.

— Глупости, ты плохо знаешь своего брата, — отвечала мать. — И помнится, не далее как в том же прошлом году, у тебя был товарищ, Фриц, кажется, звали его? И тоже ведь коммунист, правда? Выходит, брату нельзя, а тебе можно… Значит, Фридин сын жив? Как она обрадуется, когда узнает.

— Пока жив, — сказал Эдмонд.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

— Перевести ли Брентена из карцера в общую камеру — это только одна сторона вопроса, господин обер-комиссар. Теперь меня куда больше занимает другая. Очень странно, что до сих пор вы уделяли так мало внимания именно этой стороне.

Полицей-сенатор Пихтер положил левую руку на бумаги, лежавшие на письменном столе, и уставился сквозь очки на комиссара гестапо. Это был атлетического сложения человек, наголо обритый; он сидел прямо, вытянувшись в струнку.

— Во-первых, — начал полицей-сенатор, — как и через кого стало известно о заключении Брентена в карцер? Да еще так широко известно, что этим делом занялась нелегальная печать. Во-вторых, почему появившееся в газете известие о смерти Брентена не было тотчас же опровергнуто вами, точнее, скажем, нами? Призадумались вы над этим?

— Конечно, господин полицей-сенатор, — ответил обер-комиссар. — Но десять недель карцера — такая штука вряд ли может остаться в тайне. Особенно при невероятной текучести состава арестованных. Вам известно, что творилось в последние недели и месяцы…

— Если не ошибаюсь, этот корпус — бывшая женская тюрьма — не был заселен. К тому же он совершенно изолирован от остальных корпусов.

— Его уже заселили, господин полицей-сенатор.

— Да, позавчера.

— Но ведь подготовка к этому велась давно. Кроме того, о Брентене знали, конечно, некоторые кальфакторы.

— Так это же уголовники из долгосрочных. Как бы то ни было, вы не расследовали это дело, господин обер-комиссар?

— Слухи всегда просачиваются на волю… Бывает, что надзиратели болтают лишнее.

— Один из заключенных покончил самоубийством?

— Да, господин полицей-сенатор. Арнольд Лерке, бывший рейхсбаннеровец, из руководящего состава. Оказал сопротивление. А потом повесился на канализационной трубе.

Полицей-сенатор Пихтер развернул «Гамбургер нахрихтен».

— Газета использовала этот случай как сенсацию. Да, ловкие люди.

— Не такие уж ловкие. Спутали самоубийцу с заключенным, посаженным в карцер.

— Не умышленно ли? Об этом вы не подумали? Сначала кампания по поводу карцера, потом, чтобы подлить масла в огонь, ложное известие о смерти заключенного.

— Сомневаюсь, господин полицей-сенатор. Ведь продолжать кампанию они не могут, так как заключенный, по их собственным данным, умер.

— Каким собственным данным? О смерти сообщает «Гамбургер нахрихтен», а не коммунисты.

Пихтер недовольно покачал головой, откинулся на спинку стула и сказал:

— Не нравится мне все это! Тут что-то не так! Сколько он сидит в карцере, этот парень?

— Два с половиной месяца, господин полицей-сенатор!

— И ни разу не заявил о своем согласии подписать заявление?

— Нет!

— Гм! Надо послать опровержение в «Гамбургер нахрихтен», да похлеще. Но не вдавайтесь в объяснения, не указывайте, что тут спутаны два разных лица. Мы только сыграли бы на руку газетчикам. Сообщите, что они дали неверные сведения. Заключенный Бренде…

— Брентен, господин полицей-сенатор, Вальтер Брентен.