Чтение онлайн

– По нашему телевидению рекламировали французский коньяк?

– Нет, рассказывали про фильм по книге этого писателя.

– А как насчет бокса? В этом ты должен разбираться.

– Ну, Смитов в боксе так же много, как и везде. Правда, Члены Парламента не выступают на ринге, как и частные предприниматели… Из боксеров знаю Марсиано, Демпси, Кассиуса Клея… который потом сделал себе обрезание и стал зваться Мохаммедом Али… – Ребус пожал плечами.

– Куда не заглядывает солнце… Это ведь, кажется, американское выражение?

– Да, – подтвердил Ребус. – Оно означает задницу. Ты думаешь, Сфинкс может быть американцем?

Шивон невесело улыбнулась.

– Послушай моего совета, Шивон: передай эти бумаги Специальной службе, Управлению уголовного розыска или любому другому сотруднику полиции, в чьи служебные обязанности входит найти этого Сфинкса и засунуть его вопросы ему же… словом, куда не заглядывает солнце. Или отошли Сфинксу еще один мейл – пусть сделает это сам. – Он вдруг замолчал. – Ты говорила – он знает, где тебя можно найти?

Шивон кивнула.

– Он знает мое имя, знает, что я работаю в Отделе уголовного розыска в Эдинбурге.

– А где ты живешь, он знает? Надеюсь, ты не давала ему номер своего телефона?

Шивон отрицательно качнула головой, и Ребус удовлетворенно кивнул. Он хорошо помнил бумажку с номерами телефонов, которая висела на стене в кабинете Стива Холли.

– Вот и славно, – сказал он. – Пошли Сфинкса подальше – пусть катится…

– Ты бы на моем месте так и поступил?

– Скорее всего. – Ребус улыбнулся.

– Значит, ты не хочешь мне помочь?

– Помочь тебе? – Он посмотрел на нее. – Как?!

– Я была бы тебе весьма признательна, если бы ты переписал себе эту загадку и немного над ней подумал.

Ребус рассмеялся.

– Ты хочешь, чтобы Карсвелл меня вообще с землей сровнял?

Шивон посмотрела на распечатки.

– Извини, я не подумала, – сказала она. – Ты прав. Спасибо за чай, Джон.

– Ты его даже не допила, – сказал Ребус, увидев, что она встает.

– Мне пора возвращаться. Дел навалилось – выше крыши.

– И самое главное из них – показать мне новую головоломку Сфинкса?

Шивон пристально посмотрела на него.

– Ты же знаешь – я очень высоко ценю твои советы.

– Эти твои слова означают «да» или «нет»?

– Эти слова означают «может быть».

Ребус тоже поднялся.

– Спасибо, что заехала, Шивон.

Она повернулась к двери.

– Линфорд небось рад-радешенек, – сказала она. – И Карсвелл тоже. Они давно до тебя добирались.

– Я знаю. Не бери в голову.

– Но Линфорд с каждым днем набирает силу. Когда-нибудь он станет старшим инспектором, и тогда…

– Откуда ты знаешь, может быть, я тоже становлюсь сильней?

Она оглядела его с ног до головы, но ничего не сказала. Да и нечего ей было говорить. Ребус проводил Шивон к двери, открыл замок. Она уже шагнула на лестничную площадку, но снова остановилась.

– Знаешь, что сказала Эллен Уайли после нашей милой беседы с Карсвеллом? – спросила Шивон.

– Что?

– Ничего. Абсолютно ничего… – Взявшись за перила, она снова посмотрела на него. – Странно… Я ожидала целой лекции о том, до чего в тебе развит комплекс жертвенности.

Вернувшись в квартиру, Ребус немного постоял в коридоре, прислушиваясь к затихающим внизу шагам, потом отправился в гостиную и, встав у окна, приподнялся на цыпочки и изогнул шею, чтобы увидеть, как она выйдет из подъезда. Снизу до него донеслось слабое эхо захлопнувшейся двери. Шивон ушла. Она приходила о чем-то его попросить, а он ее оттолкнул. Но как объяснить ей, что он не мог поступить иначе? Не мог, потому что не хотел, чтобы потом ей стало больно, как в свое время было больно всем, кого он когда-либо подпускал достаточно близко. Как объяснить ей, что она должна учиться на своих, а не на его ошибках и что только после этого она сможет стать хорошим полицейским – и хорошим человеком, если на то пошло?…

Отвернувшись от окна, Ребус всмотрелся в полутьму большой комнаты. Они были здесь – полупрозрачные, бестелесные, но вполне различимые. Призраки. Люди, которым он когда-то причинил боль и которые сделали больно ему; те, кто страдал и умер не в свой срок. Что ж, осталось недолго: быть может, через две недели он сумеет избавиться от них раз и навсегда. Он знал, что телефон больше не зазвонит и что Эллен Уайли не придет его навестить. Они понимали друг друга достаточно хорошо и не нуждались в объяснениях. Может, когда-нибудь в будущем они встретятся и поговорят обо всем, что случилось, а может быть, и нет. Не исключено, что Эллен вовсе не захочет с ним разговаривать – ведь он лишил ее возможности самой принять решение, а она… она позволила ему это сделать. В очередной раз она не потерпела поражения, но и не одержала победы – и все из-за него, из-за Ребуса. Интересно, задумался он, останется ли Эллен послушной марионеткой Стива Холли или сумеет вырваться? Должно быть, все будет зависеть от того, насколько крепко репортер сумеет привязать ее к себе.

Ребус отправился на кухню и вылил в раковину остатки чая из обеих чашек. Потом он взял чистый стакан, налил в него на два пальца солодового виски и достал из буфета бутылку ИПА. В гостиной Ребус опустился в свое любимое кресло у окна, взял ручку, достал из кармана блокнот и – как помнил – набросал на листе последнюю загадку Сфинкса.

Утро Джин Берчилл состояло из нескольких деловых встреч и одного довольно нервного совещания по вопросам финансирования научной программы музея, в ходе которого одна из ее коллег вышла, демонстративно хлопнув дверью, а другая едва не разрыдалась. В результате к обеду она чувствовала себя выжатой как лимон. В довершение всего от духоты в кабинете у нее разболелась голова. Стив Холли оставил для нее целых два сообщения, и она была уверена, что стоит ей устроиться за своим столом с чашкой чаю и бутербродом, как телефон вновь зазвонит. Именно поэтому она вышла на улицу и присоединилась к толпе рабочих, выпущенных из своего индустриального плена ровно на столько времени, сколько хватило бы, чтобы отстоять очередь за мясными пирожками или запеченными в тесте сосисками. Шотландцы по-прежнему опережали другие народы по уровню кариеса и сердечных заболеваний, что было прямым следствием национальной диеты, в коей преобладали насыщенные жиры, сахар и соль. Интересно, подумала сейчас Джин, что заставляет шотландцев отдавать предпочтение полуфабрикатам, сладостям, чипсам и газировке: климат или что-то более серьезное, коренящееся в национальном характере? Сама Джин решила не идти на поводу у большинства и купила свежие фрукты и пакет апельсинового сока. Держа покупки в руках, она не торопясь двинулась по эстакаде Саут-бридж, которая, казалось, целиком состояла из магазинов готового платья и дешевых забегаловок, где продавали навынос все те же горячие закуски. Проезжая часть была забита автобусами и грузовиками, ожидавшими, когда на светофоре у церкви Трон-керк зажжется зеленый сигнал. Кое-где в подворотнях и на ступеньках сидели оборванные нищие, равнодушно глядевшие на ноги прохожих.

На перекрестке Джин остановилась и посмотрела направо и налево вдоль Хай-стрит, пытаясь представить, как выглядела эта улица до того, как была проложена Принсес-стрит и началось строительство Нью-Тауна. Крики торговцев, расхваливающих свой товар, темные и грязные лавчонки, полосатая будка сборщика подорожной пошлины и ворота, закрывавшиеся с наступлением темноты и до утра запиравшие город в самом себе… Интересно, подумала Джин, если бы человек из 1770 года каким-то чудом попал на сегодняшнюю Хай-стрит, узнал бы он свой родной город? Почему-то ей казалось, что да, узнал. Конечно, автомобили, электрические фонари и прочие приметы XX века потрясли бы его до глубины души, но не они были главным. Главным было ощущение, а оно осталось прежним, несмотря на прошедшие столетия.