Чтение онлайн

«Я уверен, что моя вера пришла от Тебя, Господи, и я не могу хвастаться этим. Она родилась в одно мгновение. Мои глаза и уши открылись. А сердце стучало так, будто я родился заново. Все внутри меня наполнилось благодарением, как легкие воздухом. Я хотел быть с Твоим народом. Я хотел жить такой жизнью, которая бы угождала Тебе.

Но почему мои сыновья не такие? Почему только Ахса, девушка, последняя и наименьшая из моих детей?»

Эти вопросы только измучили его. Какой бы ни была причина, но у Ахсы была такая же вера, как у него. Она так же стремилась быть ближе к Господу, как стремился он. Но вместо того чтобы ободрять ее веру, он сопротивлялся ее вниманию, считая, что она собралась опекать его. Его очень раздражала мысль, что его наложницы и сыновья заботятся о нем, думая, что он очень стар и нуждается в том, чтобы за ним приглядывали.

Но вера Ахсы была подлинной. В прошлом году, когда они пошли в Иерусалим на священное собрание в День искупления, Халев заметил, что она собирала оливковые, миртовые и пальмовые ветви, пока его сыновья ушли праздновать вместе с друзьями.

— Где Ахса? — спросил он.

— Я что, сторож своей сестре?

Мааха шлепнула Шевера.

— Иди и найди ее. И ты тоже, Фирхана, — приказала она своим сыновьям.

— Она строит шалаш, — сказал Халев.

Мааха в растерянности посмотрела на него.

— Ты послал ее?

Он заметил, как посмотрела на него наложница: она решила, что он потерял рассудок.

— Нет. Она пошла по своему собственному желанию.

— Но зачем?

Он взглянул на своих сыновей.

— В День искупления нужно строить кущи.

— Отец, но ведь мы не живем в шатрах с тех пор, как умер Иисус Навин.

— Никто уже так не делает.

Халев вышел из себя:

— Тебе следовало бы помнить, почему мы скитались по пустыне сорок лет и жили в шатрах!

В последовавшей за этим напряженной тишине рассудительно заговорила Мааха:

— Незамужней девушке незачем жить вне родительского дома.

Его сыновья ушли, чтобы привести ее. Он помнил, как Ахса сопротивлялась, а потом, побежденная, заплакала.

Теперь они жили в саду, который вырастил Господь, и пустыня была забыта. Были забыты и уроки, которые они там выучили. Халев понимал, что должен что-то сделать, иначе будет слишком поздно.

*

«Я старик, Господь, и больше не могу сражаться. Мои слова больше никого не воодушевляют. И грех в нашей жизни — большая опасность, чем наши враги! Мы еще не закончили ту работу, которую Ты дал нам. Я оглядываюсь вокруг и вижу, какими самодовольными стали мои сыновья, какими равнодушными стали другие люди.

Мы заново строим города, но не пытаемся строить собственные жизни. Мы дружим с теми, кто презирает Твое имя. Я не знаю, что делать. Я устал, устал от беспокойства и от старости. Я с большим трудом встаю со своего ложа и что-то ем. Слуги ухаживают за мной. Но мой ум такой же живой, как прежде, Господи. Мое сердце выстукивает хвалу Твоему имени!»

— Он снова плачет.

Халев приподнялся и устроился полулежать на подушках. Плакал ли он? Кажется, слезы у него стали течь без предупреждения. Его тело ослабело. Они, наверное, решили, что и ум тоже? Он слушал, что говорили его сыновья, стоя вокруг него. Уже несколько дней он молчал, и все его мысли были сосредоточены на Боге. Может быть, сейчас, после долгого молчания, они послушают его, если он решит заговорить? Если решит. Но он не произнесет ни слова — до тех пор, пока Господь не скажет ему, что делать. А сейчас пусть побудут в недоумении.

Ему больше не хотелось объяснений, он устал все время убеждать их следовать за Богом.

«Я надеюсь на Тебя, Господи. До моего последнего вздоха я буду надеяться на Тебя. Скажи мне, что мне делать с моими сыновьями».

Подошла Ахса. Она положила руку ему на плечо и опустилась перед ним на колени. В руках у нее была миска с какой-то коричневой массой. Посмотрев на еду, он нахмурился. Несколько зубов, которые у него остались, сточились, и жевать ими было больно. Все, что он мог есть, это рубленое, раскрошенное мясо и протертые овощи. Глядя на кушанье, он даже не понял, что она ему предлагала.

Она аккуратно вложила в его руки миску.

— Пожалуйста, отец, поешь немного. Тебе нужны силы.

Незачем рассказывать ей, что он перестал чувствовать вкус и запах, и что съесть эту размазню для него настоящее испытание.

— Что у тебя болит, отец? — Ор смотрел на него с другого конца комнаты.

Моца пожал плечами.

— Он стар, вот, что у него болит, — ответил он. — Подозвав Ахсу, он поднял свою чашу, чтобы она налила в нее еще вина.

Харан ел финики.

— Он жует еле-еле.

— Армию он уже больше не поведет.

— За последние дни он не сказал ни слова.

Ахса налила вина в чашу Халева:

— Наверно, он просто устал говорить, когда никто его не слушает.

Ее старший брат Шевер нахмурился.

— Девчонка, иди занимайся женскими делами и не лезь в дела мужчин.

Халев сжал зубы. Он не впервые слышал, что его сыновья разговаривают со своей сестрой с таким пренебрежением. Даже некоторые их жены обращались с ней как с чужаком или, в лучшем случае, как со служанкой. Хотя у Ахсы было больше веры, чем у всех его сыновей вместе взятых.

— Кажется, его разум совсем ослабел. — Судя по тону, Шевера это не слишком тревожило.

— Люди до сих пор почитают его. Если он сходит с ума, мы будем молчать об этом и не будем стыдить его.

Халев почувствовал, как его сыновья рассматривают его. Не поднимая головы и не глядя на них, он продолжал есть дрожащей рукой.

— Он молится. — Это снова была Ахса, она сказала это тихо и с любовью.

— Семь дней подряд? Никто не молится так долго.

— Моисей был на горе сорок дней и сорок ночей.