Вокруг да около
Шрифт:
Ананий Егорович закурил. Рядом на табуретке, как всегда, стояла лампа и белела газета (Лидия все-таки считается еще с его привычками). Он зажег лампу и, попрежнему лежа на спине, развернул газету.
«Областной чемпионат по футболу». «Отдых трудящихся под угрозой срыва»…
Он перевернул страницу. Это не то, это не для нас…
А вот и наше:
«Вести с передового фронта». «Первая заповедь колхозников…»
Да, подумал Ананий Егорович, семнадцать лет как кончилась война, а в сельском хозяйстве мы все еще воюем. Каждый пуд хлеба с бою берем…
Вести с передового фронта были неутешительны. Дожди, простои машин, невыход колхозников на работу…
Он отложил газету в сторону и опять задумался. Нет, в тридцатом было легче. За два дня перевернуть деревню.
За два дня!.. А может, потому и тяжело сейчас, что тогда все давалось легко? — вдруг пришло ему в голову. Ведь как они, например, с председателем сельсовета создавали колхоз? «Почему не записываешься? Советская власть не нравится? Воду па мельницу классового врага льешь?..»
Да, так они брали в работу мужиков…
Ананий Егорович резко поднялся. У него с силосом кавардак, сено гниет, а он черт знает о чем думает!
Лидия, когда он вышел в переднюю комнату и стал переобуваться, хмуро посмотрела на пего, но ничего не сказала. Она привыкла к вечерним отлучкам мужа.
XIV
В правлении, конечно, никого. Августовская темень, безлюдье кругом — и только наверху, на столбах, наярнкают репродукторы, подобно пулеметам простреливая деревню.
Возле магазина, па пригорке, мелькнул огонек. Наверно, продавщица или сторож. Да, хорошо бы сейчас взять маленькую, вернуться домой в теплую избу и выпить с чаем. Хорошо бы, тем более что зубы у пего опять запыли.
Шлепая в темноте по лужам, Ананин Егорович направился в клуб. Если там сегодня кино, то он наверняка увидит кого-нибудь из бригадиров.
Клуб — это тоже больной зуб в колхозе. Когда-то проблема клуба решалась просто: сдернули веревками «на ура» кресты с церкви, приспособили алтарь под сценувот и клуб. И, надо сказать, здешний колхоз лет двадцать пять не знал заботы с клубом. А вот теперь старой церкви приходит конец — уже два раза подводили балки под потолок. Надо строить, строить новое здание. И придется, говорил себе Ананий Егорович, потому что молодежь иначе не удержишь в колхозе. Молодежи мало полновесного трудодня. Ей подай еще веселье.
В клубе шли танцы. Вокруг наскоро отесанных бревен, подпирающих высокие темные своды, как в лесу, толклась мошкара, а девушки повзрослее — школьницы старших классов, студентки — отпускницы, доярки — кружились посреди зала.
Ананий Егорович встал в полумраке у открытых дверей. Мужчин не видно. Нынешний кавалер — это в основном желторотые подростки — школьники, а если заявится случайно в деревню какой-нибудь демобилизованный солдат, то его буквально атакуют со всех сторон: невест в колхозе перепроизводство.
Кончился один танец, начался другой.
К Нюре Яковлевой, заметно выделявшейся своим ярким красным платьем с белым модным ремешком, подскочили сразу три парня, и все три солидные — студенты.
Нюра кокетливо пожала плечиком — «что же мне делать с вами?» — улыбнулась одному, улыбнулась другому и руку подала высокому белоголовому — сыну учительницы.
«Ну, эта в девках не засидится, — подумал Ананий Егорович. — Пожалуй, и в самом деле придется скоро подыскивать новую доярку». Почом, оглядывая топчущийся на месте молодняк — иначе, порезвее танцевали в его время, — он увидел Эльзу, бригадира доярок. Эльза сидела одна в углу у печки — там, где обычно отсиживаются на вечерах уже не молодые, выходящие в тираж девушки.
Свет настенной лампы падал на нее сверху, и что-то жалкое, унылое и обреченное было в ее сгорбленной фигуре…
Внезапно в дверях выросла Клавдия Нехорошкова.
Высокая, прямая как жердь, сапоги заляпаны грязью, подол платья мокрый — надо полагать, только что из заречья. Клавдия была под хмельком. Лицо у нее было красное, как у мужика, светлые глаза лихорадочно блестели.
Некоторое время, стоя неподвижно в дверях, она разглядывала танцующих, потом вдруг бухнула на весь клуб:
— Шурка! Чего эту м… развел? Русского!
Танцующие, поглядывая на нее, заулыбались.
— Шурка! Кому говорят? — Клавдия топнула ногой, шумно ширнула простуженным носом.
Шурка, щупленький гармонист — семиклассник, покосился на избача Данилу, который, постукивая окольцованной деревягой, уже подходил к Клавдии:
— Ты плясать пляши, а выражаться да сморкаться — на улицу.
— Чего? Ты еще мне указывать! Пошел ты…
Ананий Егорович с силой сдавил локоть Клавдии:
— Перестань, Нехорошкова!
— А — а, председатель!.. Тебя-то мне и надо. Дашь на маленькую?
В зале захохотали.
— Тебе не маленькую, а мозги вправлять надо. Пьянствуешь, а люди?
— Люди-то? — Клавдия перестала улыбаться. — Люди сегодня все в лес удрали. Ну, они у меня попляшут.
Меня? Клавку обманывать? — вдруг выкрикнула она и мрачным взглядом обвела сразу притихший зал. — Завтра всех вытащу. Вот те бог. За шиворот!
— Так, так, вытащишь, — вступила в разговор невесть откуда взявшаяся Анисья Ермолина, мать двух дочекблизнецов. — только ты не мешай молодым-то, — стала она уговаривать Клавдию. — Смотри-ко, они, тулюшки, притихли, глаз со стыда поднять не могут. Разве можно так выражаться при девушках?
— А я сама девушка! — сказала громко, улыбаясь, Клавдия и вдруг под хохот и выкрики сграбастала в охапку толстую, неповоротливую Анисью и потащила на середку зала.
Шурка заиграл русского.
Анисья начала вырываться, кричать, потом обе они упали.
— Не лезь ко мне! — закричала, поднимаясь, Анисья. — Ты по себе, и я по себе! Я девья матерь! Мне кверху задницей нельзя.
Новый взрыв хохота, визг. Теперь представление не скоро кончится.
Ананий Егорович вышел. С Клавдией сейчас бесполезно говорить. Пока дурь пьяную не вытрясет, хоть кол на голове теши.