Волгины
Шрифт:
Бензозаправщики кончили возиться у самолетов.
— На сколько можно? — спросил Виктор у Коробочкина.
— Не больше пятнадцати минут. Только без всяких там лихачеств. Две-три фигуры — и на посадку.
— Ну вот еще, уже и две-три фигуры… — запротестовал Виктор. — Сам же соглашался, Кузьмич.
— Машина для тебя незнакомая… Откуда я знаю, что у тебя на уме… А ежели что-нибудь… Упаси бог…
— Не доверяешь? — обиженно нахмурился Виктор. — Узнаю тебя, Кузьмич. Всегда ты боялся за меня… Чего тебе? Ведь разрешение есть.
— Я тоже немножко тебя знаю, — упрямился Кузьмич. — Разве я могу тебя стреножить в воздухе?
— Может, скажешь еще: вдвоем на «примусе» полетим? — ехидно заметил Виктор. — Я этих незнакомых по своим капризам самолетов столько облетывал…
Пока ученики аэроклуба с другими инструкторами расходились по учебным самолетам, Виктор, Федор Кузьмич и техник аэродрома тщательно осмотрели «уточку». Виктор проверил состояние мотора, плоскостей и шасси, повернул раза три винт, потом залез в кабину. Техник и Коробочкин запустили мотор. Он заработал четко и сильно.
«Хороший мотор», — определил Виктор и полушутливо отрапортовал Коробочкину:
— К полету готов.
— Только гляди, Волгарь, не выкаблучивай! — уже сердито предупредил Федор Кузьмич, силясь перекричать сдержанное фырканье мотора. — Выруливай.
— Не подведу, — улыбнулся Виктор, сидя в кабине и пристегиваясь ремнями.
Винт вертелся все быстрее, с легким завыванием, вея сильным нарастающим ветром и разметывая снежную пыль… Виктор, осторожно выруливая, прикидывая на глаз направление и длину площадки, плавно дал газ… «Уточка» сорвалась с места и стремительно понеслась…
Поднявшись на тысячу метров, Виктор сделал над городом два спокойных круга. Профессиональная привычка смотреть на все, что раскрывалось внизу, с точки зрения ориентиров, давно притупила в нем чувства, овладевающие человеком при первых полетах. Давно не испытывал он ни смешанного с восторгом замирания сердца, ни сладостного чувства парения, ни восхищения перед многоцветной панорамой земли.
Но на этот раз он с любопытством разглядывал размахнувшиеся вширь районы родного города, невиданные прежде пестрые пятна новых кварталов, неясные скопления построек.
«Ростов-то как вырос, — удивился Виктор. — А это что же такое? Здесь как будто ничего не было. А вон и наша Береговая… Там где-то наш дом…»
Переливаясь в солнечных лучах смягченными красками, вкрапленными в голубоватую белизну снега, проплывали внизу знакомые улицы и перекрестки. Линия железной дороги тонким поясом охватывала город с севера и запада; по ней навстречу друг другу незаметно двигались два словно игрушечных товарных поезда. А дальше, насколько хватал глаз, расстилалась степь, по ней вился заледеневшим извилистым шляхом Дон, в мягкой опаловой мгле маячили станицы и хутора…
Виктор любовался родным городом… А как чудесно в нем весной, летом!.. Не только улицы, но и заводы и фабрики утопают с весны в зелени, в лебяжьем пуху обильно зацветающих акаций. Летом длинные цветочные бордюры тянутся вдоль тротуаров, высокие заросли багрово-алых канн горят на солнце в клумбах в каждом сквере, на каждой площади. Красив Ростов и зимой. В морозные январские дни город, словно расчерченный строго-прямыми линиями улиц, всегда задернут искрящейся на солнце снежной пылью, принесенной ледяным обжигающим ветром из придонской и Сальской степей.
Еще не старый Ростов совсем не стареет, а молодеет с каждым днем. Он стоит, как форпост у низовьев Дона, на высоком берегу, живой памятник революционному прошлому юга России…
Виктор кинул взгляд влево, в сторону центральной части города. Вот ажурное, с башенками и шпилями, кремовой окраски, здание облисполкома, а вот зеленый купол Госбанка, широкие перспективы двух проспектов — Ворошиловского и Буденновского, по которым шли когда-то легендарные полки Первой Конной армии; за ними — дымный район вокзала, красноватый прямоугольник завода имени Ленина — место рабочих стачек и жестоких схваток с царизмом, а теперь самый оживленный, самый кипучий район города…
Что-то блеснуло на одной из улиц, словно кто подставил под солнечный луч маленькое зеркало, и ослепительный зайчик остро резнул по глазам. Что это? Стеклянная крыша? Окно трамвая?
На высоте двух тысяч метров Виктор подумал: «Пора», — и, наливаясь знакомым чувством напряжения, как гимнаст перед тем, как проделать сложное упражнение, и с некоторой неуверенностью в послушности самолета, упруго нажал на левую педаль ногой, одновременно дал ручку влево. Самолет плавно свалился на левое крыло, перевернулся и на какую-то долю секунды повис вверх колесами. Это положение могло быть самым неприятным, если бы продолжалось долго, но, заняв на мгновение какую-то одну точку, машина в следующий миг уже изменила положение и, опуская нос вниз, стремительно понеслась вертикально к земле.
Чувство величайшего напряжения и тяжести во всем теле, ломоты в висках и спазм в горле слилось с испытанным не раз приятным замиранием сердца, которое так хочется продлить каждому пилоту при вхождении самолета в пике.
Но по той же механической привычке рука уже проделала нужное движение, и «уточка», набирая скорость, устремилась по горизонтали. Виктор вздохнул, как после глубокого ныряния. Город снова закаруселил внизу, осиянный солнцем.
Вслед за одинарным переворотом через крыло — первой фигурой, которую любил делать Виктор, он выполнил петлю и бочку. Самолет слушался, и уверенность в себе незаметно рождала в Викторе чувство азарта. Он знал: за ним следят Федор Кузьмич и все, кто был на аэродроме, следит кто-нибудь на улицах города, и ему захотелось проделать на прощание что-нибудь такое, отчего ахнул бы сам Федор Кузьмич.
С этим ребячьим желанием, свойственным каждому летчику, Виктор стал стремительно набирать высоту.
…Федор Кузьмич, двое инструкторов и ученики аэроклуба, запрокинув головы, неотрывно всматривались в небесную синеву. То понижаясь до характерного рокота, то звеня туго натянутой струной, пел в небе мотор, и маленький, похожий на голубя самолет, поблескивая на солнце крыльями, выписывал фигуры.
— Чисто делает, — сдержанно и не без гордости заметил Федор Кузьмич.
— Переворот вправо вяловат. Ручку недобрал, — критически подсказал высокий, долговязый инструктор.