Волгины
Шрифт:
«Да, предстоит борьба… Не раз еще закроется пылью и дымом это солнце. Но потом будет мир… И снова мы пойдем вперед, к заветной цели», — думал Алексей, и подмывающее бодрое чувство несло его вперед, как на крыльях…
Немцы не давали пока ни одного выстрела, словно оглушенные трубным голосом Москвы. В удивительной тишине летало над полями эхо, — звенели жаворонки, играли в каплях росы лучи солнца.
Но вот одинокий винтовочный хлопок прозвучал над передним краем противника; ему отозвался другой с левого фланга, сухо прострочила автоматная очередь — и пошло… Пулеметный и автоматный шквал, нарастая, покатился вдоль рубежей, слился в сплошной клокочущий шум…
Остановившись, Алексей погрозил кулаком в сторону врага:
— Стреляй! Шуми! Не поможет…
В землянке комбата царило веселое оживление.
— Вот Архипов что устроил, — говорил, размахивая руками, Гармаш. — Немцы обалдели. А потом опомнились и, вишь, какой концерт открыли. А мы тут заждались тебя, майор. Надо же позавтракать. Фильков специальный торжественный завтрак закатил.
В землянку, запыхавшись, вбежала Таня.
— Товарищ гвардии майор, письма, письма! — замахала она несколькими распечатанными конвертами. — От Витеньки! Он в Москве, уже вылечился. На днях едет на фронт… Еще не знает куда. Вот бы на наш, а?
— Тише, тише, товарищ старший сержант, — укоризненно покачал головой Алексей, снимая автомат.
— Никакой субординации! Сейчас праздничный, неслужебный час. Товарищ гвардии майор… Алеша! С праздником Первого мая тебя!
Таня подпрыгнула, повисла на, шее Алексея, звонко поцеловала его в обе щеки.
Капитан Гармаш только руками развел.
— Сладу с ней нет никакого, Прохорович. Всю дисциплину мне испортила. Подарки вот распределяли. Она и Нина Петровна. Так что тут было!..
Алексей оглянулся. В землянку входила Нина.
— Ну, вот и вся наша фронтовая семья в сборе, — посасывая трубочку, сказал Гармаш, — Фильков, приготавливай.
Фильков завертелся вокруг столика, как волчок, загремел котелками и ложками. Нина стала помогать ему, Фильков — сердито хмурился:
— Товарищ лейтенант медицинской службы, разрешите, я сам, — недовольно бурчал он. — Тут я один все знаю.
Алексей, подойдя к окошку, читал письмо.
«Дорогой Алешка, милая сеструха Таня, — писал размашистым почерком Виктор. — Если это письмо поспеет в срок, поздравляю вас с международным праздником Первого мая. Наконец-то я вырвался из мирной зоны и, кажется, не больше как через неделю выеду на фронт. Пока не знаю — куда, но какое счастье было бы быть там, где вы… Сражаться рядом с тобой, Алешка, разве это не моя мечта? Недавно вновь установил переписку с отцом. Старик живой, здоровый, советует быть храбрым не безрассудно, грозит выпороть после войны за мальчишество… А я, Алеша, и впрямь поумнел: теорию групповых атак разработал до тонкости, так что теперь и я не совсем тот, каким был, и батьке пороть меня будет не за что…»
Все старое, знакомое встало перед Алексеем…
Уселись за столик. Фильков расставил котелки с жарким, жестяные кружки. Незатейлива и скора фронтовая трапеза — того и гляди помешает что-нибудь и придется бросать ложки. Но на этот раз все обошлось благополучно. Немцы угомонились.
Фильков разлил вино.
Таня не могла усидеть на месте, бросала быстрые взгляды то на Алексея и Гармаша, то на Сашу, как всегда очень серьезного и спокойного. Нина молчала, ровная, тихая, немного грустная.
Саша Мелентьев поднял кружку, смущаясь и краснея, тихо сказал:
— Пью за весну! — и многозначительно взглянул на Таню.
— И за литературу! — озорно вскинула глаза Таня.
— А я пью, — подняла кружку Нина, — за то, чтобы вы, товарищ майор, нашли своего сына…
Алексей нахмурился.
— Алеша, Алеша, какой хороший тост! Товарищ майор, — радостно всплеснула руками Таня, — выпьем за тот огонек, что для каждого из нас горит впереди. За жизнь!
Задудел зуммер телефона.
Связист передал трубку Гармашу.
— Что? «Ландыш»? Доставили? Отлично. Отправили во фронт? А тех двух? Так, так… Телефонограмму? Сейчас. Ну-ка, Семенов, строчи, — передал Гармаш трубку связисту.
— «Языка» затребовали во фронт. Слыхал, Прохорович? Видать, важную персону подцепили разведчики. А перебежчиков — одного послали в политотдел армии, другого — в госпиталь. Сегодня ночью в соседнем полку еще перешло трое.
Связист передал телефонограмму Алексею:
— Вам, товарищ гвардии майор.
Алексей поднес к глазам листок:
«Приказываю передать хозяйство прибывающему к вам сегодня Труновскому, самому немедленно явиться „Фиалку“ для получения назначения. Колпаков».
— Что? Что там такое? — спросил Гармаш.
Алексей опустил бумажку, взглянул на Нину. В глазах ее светился тот же тревожный вопрос.
— Кажется, друзья, — собирая на лбу озабоченные складки, проговорил Алексей, — кажется, меня отзывают…
— Куда? Зачем? — спросил Гармаш и, взяв из рук Алексея телефонограмму, стал читать.
Алексей снова бросил взгляд на Нину.
Нервно бегающими пальцами она гоняла по столу хлебный катышек.
— Я так и знал, — сказал Гармаш и встал. — Забирают у нас нашего майора.
Фильков, стоявший у стола с фляжкой в ожидании, когда-его попросят налить по новой, растерянно раскрыл рот. В глазах Тани застыло недоумение.
— Да, друзья, грустно будет расставаться с вами. Но, как видно, это уже решенный вопрос, — сказал Алексей. — Вот и получилось: собрались мы сегодня, чтобы попрощаться…
Нина молча поднялась из-за стола, вышла в другую половину землянки.
— Кто этот Труновский? — спросил Гармаш.
— Новый замполит, конечно. Не горюй, Артемьевич. Плохого тебе не пришлют.
А-а… — почти с отчаянием взмахнул рукой капитан. — Хороший, плохой… Разве в этом дело? Кусок сердца моего оторвали, Прохорович. Вот что!
Вечером того же дня в штаб батальона явился новый замполит капитан Труновский. Высокий, сутулый, в короткой, до колен, сильно поношенной шинели, он неуклюже просунулся в землянку; неловко откозыряв, представился глуховатым басом. Лицо у него было сероватое, морщинистое, щеки впалые, в усталых глазах словно навсегда застыло уныние.