Волгины
Шрифт:
Собрание отозвалось на эти слова одобрительным жужжанием.
И еще выступали рядовые, сержанты, старшины. По скамьям, между бронебойщиков и артиллеристов, уже расхаживали корреспонденты фронтовой, армейской и дивизионной газет, записывали в блокноты рассказы бывалых солдат.
Редактор армейской газеты вместе со своими сотрудниками подготовил обширный текст обращения слета ко всем пехотинцам, артиллеристам, танкистам, летчикам и бойцам инженерно-технических войск фронта.
По рекомендации начальника политотдела армии обращение прочитал с трибуны работавший в армейской газете писатель, лысеющий, седоватый майор в желтых от пыли кирзовых сапогах и выцветшем от солнца обмундировании. Читал он по-актерски, очень выразительно, с искренним пафосом, а заключительные фразы призыва выкрикивал так, словно сам вел в бой всю армию. На лицах командующего и члена Военного совета отражалось полное удовлетворение, а редактор армейской газеты сиял от удовольствия.
Под обращением по поручению слета подписалось двадцать пять человек самых отважных истребителей танков, и в их числе Иван Дудников и Микола Хижняк.
После слета ансамбль армейского, походного Дома Советской Армии готовился дать большой концерт.
В перерыве Алексей вместе с другими офицерами вышел в тенистый клубный сад. Уже знакомые люди — новая штабная армейская среда — окружили его.
Дивизионный инженер Песнопевцев, причесанный и румяный, почтительно пожимал его руку.
— А наши саперы разве мало танков уничтожили? Вот о них в обращении только вскользь сказано, — обиженно говорил Песнопевцев. — Почему-то в особенную заслугу не ставится, когда вражеский танк подрывается на мине в начале самой атаки, а ведь мины-то ставит кто? Саперы! Люди! Герои! И ничуть не менее отважные и искусные, чем, скажем, пэтэаровцы или артиллеристы. Есть роды войск, которые несправедливо остаются в тени, — закончил Песнопевцев.
— Дивизионный инженер, слышу, опять за своих саперов обижается, — раздался шутливый голос командира дивизии.
— Товарищ генерал, что, скажете, не правда? Всегда о нас забывают, — с искренним огорчением воскликнул Песнопевцев. — В начале операции саперчики — сюда, саперчики — туда, а погнали противника, уже и забыли о нас. А кто дорожку всем войскам расчищает? Мы, товарищ генерал. Мы.
Алексей, уже не интересовавшийся незаслуженным забвением саперов, поглядывал на группы бойцов, куривших и оживленно обсуждавших обращение и выступления своих товарищей. Его все время тянуло к своим, хотелось еще раз побеседовать с Дудниковым, расспросить Труновского о Гармаше.
Ответив что-то невпопад Соснину, Алексей отошел от офицеров, направляясь под тень липы, откуда слышался сипловатый, разносившийся на весь двор бас младшего сержанта Квасова. Его рассказ поминутно прерывался дружным хохотом.
— Вот так и подготавливается победа. Освоение опыта, политическое воспитание… — услышал Алексей за собой знакомую мягкую октаву. — Подполковник Волгин уже не желает замечать старых знакомых.
Алексей обернулся.
— Извините, товарищ генерал.
Начальник политотдела армии Колпаков весело и дружелюбно смотрел на него ясными, необычайной голубизны глазами, по обыкновению держа в горсти конец распушенной рыжеватой бороды.
— Представляю вам, Борис Николаевич, нашего нового начальника политотдела гвардейской дивизии, — сказал Колпаков, делая широкий жест от Алексея к стоявшему рядом члену Военного совета, низкорослому, очень скромному на вид генералу.
— Очень приятно, — суховато сказал член Военного совета, пожимая сильной рукой ладонь Алексея.
Маленькие, черные, чуть косившие к переносью глаза члена совета пытливо остановились на Алексее.
— Алексей Прохорович обнаружен нами случайно, — шутливо отрекомендовал Колпаков и подмигнул окончательно смутившемуся Алексею. — Представьте, политрук стрелковой роты, гляжу в анкету, читаю: начальник крупного железнодорожного строительства, член пленума обкома. Держится смирнехонько, тихохонько. А ведь кадры нам нужны? Хочу забрать в политотдел — и слушать не хочет. Оказывается, бросил все и убежал на фронт, как гимназистик. Знаете, как в первую империалистическую войну бегали.
При этих словах Алексей, укоризненно взглянул на Колпакова.
— Ну-ну, не буду, не буду, — посмеиваясь в бороду, ласково беря Алексея за локоть, продолжал Колпаков. — О старых грехах что вспоминать.
Член Военного совета теперь уже с улыбкой смотрел на Алексея. «Что же это вы? Набедокурили, значит?» — казалось, спрашивали его глаза, но тут же в них появилась чуть уловимая теплота.
— Ничего. В эту войну не то еще случается, — сказал член Военного совета и спросил: — Пополнением довольны? Ведь скоро воевать придется, и покрепче, чем зимой.
— Да уж скорей бы, — сказал Алексей.
Его подмывало спросить у члена Военного совета, когда же начнется наступление и где, но что-то удерживало его.
— Мы еще имеем возможность осуществить одно интересное мероприятие, — как бы отвечая на невысказанный вопрос Алексея, заговорил член Военного совета. — В одном из ваших подразделений есть снайпер узбек Бабакул Абзалов. На его счету сто двенадцать гитлеровцев. В родном кишлаке колхозники построили ему дом. Мы решили отпустить Абзалова на две недели домой. Пусть съездит, семью и земляков повидает, справит новоселье, а потом приедет и расскажет бойцам, как народ заботится о героях и как работает в тылу. Неплохо, а?
— Очень хорошо, товарищ член Военного совета, — с живостью подхватил мысль генерала Алексей. — Это же еще больше поднимет дух бойцов.
— Завтра его можно уже послать. Я договорился с командованием, — сказал член Военного совета.
«Значит, то, чего все ждут с таким нетерпением, произойдет еще не скоро», — с невольным разочарованием подумал Алексей.
Алексей, как и большинство присутствовавших на слете командиров, не остался на концерт. Он уже подходил к своей «эмке», чтобы ехать в дивизию, когда к нему подбежал запыхавшийся капитан Глагольев и, махая рукой, приглушенно за кричал: