Волгины
Шрифт:
— Горячку порете! — жужжал в уши сердитый тенорок. — Торопливость полезна только при ловле блох. Вот вам и лихачи!
Макеты на дороге горели, но половина колонны оказалась нерасстрелянной.
— Добить из пулеметов! — приказал генерал. — Хотя эта возможность вами упущена. «Синие» уже поливают вас зенитным огнем.
Звену Виктора пришлось сделать еще два захода, и все же не менее трети макетов остались нерасстрелянными. Виктор уже выходил из последнего пике, подавленный неудачей товарищей и злой, как будто не фанерные ящики лежали на дороге, а настоящие вражеские машины. И вдруг увидел, как штурмовик генерала камнем ринулся вниз. Гулкая пушечная очередь пробухала внизу. Еще пять макетов вспыхнули.
Виктору представился тучноватый живот генерала, розовый палец с аккуратно подстриженным ногтем, насмешливый взгляд… «Не разучился еще стрелять, папаша. Влепил очередь, дай бог всякому», — подумал он.
Когда звено Виктора приземлилось, командир полка ждал летчиков на аэродроме. Виктор стоял у самолета, ожидая появления генерала и обычного в таких случаях разноса за ошибки, допущенные в стрельбе.
Но генерала не было. Повидимому, он остался недоволен стрельбой и улетел. Комполка, сутулясь, вразвалку подошел к истребителям. Обветренное лицо его с седоватыми висками хмурилось.
— Ну, стрельцы в белый свет, как в копейку. Что же это вы? — сипло пробасил он. — Кульков стрелял с трехсот метров и мазал; Сухоручко — как кто жигалом его в спину ширял — тоже торопился, стрелял, почти не целясь.
Краем глаза Виктор увидел, как мочки ушей Сухоручко покраснели. Тем же сердитым, ворчливым тоном «старик» продолжал:
— Хорошо стреляли лейтенанты Волгин и Харламов. За быстрое нахождение цели и разгром головы колонны «синих» лейтенантам Волгину и Харламову объявлена благодарность. Кулькову, не выполнившему условий стрельбы с пикирования, назначаю дополнительные стрельбы. Через полчаса — групповые полеты!
…Виктор освободился из лямок парашюта, прилег на траву недалеко от самолета. Ничем не замутненная бирюза неба простиралась над ним. Запах полевых цветов и трав казался Виктору после полета особенно сильным; он вливался в него, как теплая брага.
Кето выписалась из больницы, и с этого дня многое изменилось в маленьком домике. Одиночества и пустоты, которые часто тяготили прежде, когда Алексей уезжал на строительство, теперь не стало. С утра и до ночи мысли ее были заняты ребенком.
Маленький Лешка был здоров и почти все время спал, и в те часы, когда он ничем не обнаруживал себя, тишина, казалось, была полна его дыханием. Кето ходила бледная, усталая, небрежно причесанная, с похорошевшим лицом и счастливая. Она мало и беспокойно спала по ночам, часто просыпаясь и прислушиваясь к покряхтыванию ребенка. Иногда она склонялась над кроваткой и подолгу смотрела на сына, на розовое родимое пятнышко у левого пульсирующего голубой жилкой виска, на смеженные веки без ресниц, на забавные движения губ, потягивающих резиновую соску. При этом ей становилось немного страшно от мысли, что Лешка отберет у нее все, чем была до этого полна ее жизнь.
Алексей переживал первые дни существования сына по-иному. Для него он был пока безликим забавным существом, олицетворявшим собой отвлеченное понятие «сын» — понятие, вызывающее гордость, но далеко еще не отцовскую любовь.
На строительстве дела снова вошли в свою колею. Бурный ливень повредил только одну шпальную клетку, ее быстро восстановили. На главном мосту началась передвижка фермы — работа, которая всегда захватывала Алексея, вызывала в нем юношеский азарт.
Бригады мостовиков соревновались в устранении последствий ливня. Люди работали споро и весело. Погода установилась тихая, солнечная, нежаркая.
Есть что-то неуловимо печальное в мягких красках западнобелорусского лета. Небо здесь атласно-синее, глубокое. Березовые рощи полны теплого запаха зреющей земляники, прилегающих к ним молочно-розовых гречишных полей. Все зелено и влажно, овеяно лесной прохладой. Солнце не жжет, а спокойно льет умеренно жаркие лучи. Густая, как камыш, молодая рожь стеной стоит по сторонам проселочных дорог; в ней рассыпаны голубые огоньки васильков, кровяно-алые брызги пылающего на солнце горошка.
Вековым покоем дышит здесь древняя славянская земля; сумрачно и дико, как тысячи лет назад, стоят дремучие леса, и пахнут они многолетней древесной тленью, гниющими у подножия дубов желудями и сухим листом, таящимися где-нибудь в дуплах потемнелыми сотами диких пчелиных гнезд.
Новая железнодорожная ветка пролегала в черной непролазной пуще с ныряющими в ней извилистыми лентами троп и дорог, с гремучими холодными родниками на дне глубоких оврагов, с вечными сумерками в глухих чащах.
Здесь же, в лесу, раскинулся обширный рабочий поселок с деревянными бараками, клубом и управлением новостройки. Но Алексей Волгин редко бывал в управлении. Все дни он проводил на строительстве главного моста, перебрасываемого через тихую, неглубокую, но широкую лесную речку, с тинистой малахитово-зеленой водой. Сроки строительства были сжатыми, болотистые берега реки увеличивали трудности, и Алексей стал приезжать на участок раньше обычного времени на два часа.
Выслушав с утра доклады участковых начальников, он ехал к мостам и по дороге успевал просмотреть газеты. Это помогало ему весь день быть в курсе всех дел и событий. Международная обстановка не внушала излишнего спокойствия, но он уже привык к тому чувству острой настороженности, которое вызывали у советских людей события в Западной Европе. Ощущение чего-то грозного, опасного, что, как огромная туча, наплывало с Запада, оставляло в душе Алексея неприятный осадок, но он забывал о нем, как только вчитывался в газетные строки, рассказывающие о советской мирной жизни, в которой напряженно бился неутихающий пульс огромного могучего государства, охваченного пафосом созидания. Интересы строительства поглощали все его мысли, и нередко военные события за рубежом казались ему очень далекими.
Но так было до тех пор, пока перед ним не была поставлена ясная, определенная задача. Он представил себе все ее значение, и самая обыкновенная железнодорожная линия сразу приобрела особенно важный государственный смысл. Алексей уже не мог избавиться от сознания громадной, еще небывалой ответственности перед страной, и все, что происходило там, за границей, теперь получило новое освещение и стало близко касаться каждой детали строительства.
Семнадцатого июня утром Алексея вызвали к телефону из Москвы. Он сразу узнал в трубке ровный суховатый голос наркома.