Волгины
Шрифт:
— Надеюсь, мы все-таки с вами увидимся и вы дадите нам более подробный отчет, — угрожающе сказал Алексей. — А теперь езжайте.
В глазах Спирина блеснула вороватая радость.
Он снова стал ловить руку Алексея, но тот брезгливо вырвал ее.
Грузно вминая сапогами сыпучий прибрежный песок, Алексей зашагал к своей машине, но не мог удержаться, чтобы не обернуться.
Пролетка Спирина уже втиснулась в непрерывную цепь подвод, въезжавших на мост. Голубой детский сарафанчик мелькал в толпе, и Алексею хотелось, чтобы пролетку пропустили быстрее, не затерли другие подводы…
«Вот и Кето с Лешей, может быть, так… в общем потоке», — подумал он и сел в свою машину.
Коля включил мотор.
За полчаса до приезда Алексея в Н. немцы повторили бомбежку.
Привокзальный район был окутан устойчивой сумеречной хмарью. На станции горели пакгаузы и эшелоны.
Выбравшись на окраинную улицу с развороченным булыжником и дымящимися воронками, Алексей кинулся к дому. Коля еле поспевал за ним.
Повидимому, совсем недавно рухнувшее здание на углу загородило улицу горами кирпича, гнутых железных балок. Развалины еще курились известковой пылью.
Алексей обошел их и очутился в пустынном переулке, сплошь заросшем вековыми липами. Переулок был неузнаваем.
Сквозь стелящийся дым Алексей увидел знакомый палисадник. Сердце его готово было разорваться от нетерпения и тяжкого предчувствия…
Не помня себя, он вбежал на веранду. Никто его не встретил. В комнатах стоял кисловатый запах дыма. В окнах не было ни одного стекла. На полу валялись подушки, книги, тетради Кето, под ногами хрустели осколки разбитой посуды, стекла.
Точно ураган пронесся в квартире.
Лешина кроватка была пуста… Алексей стоял посредине спальни с опущенными руками и мутным бессмысленным взглядом обводил комнату.
Вдруг взгляд его упал на клочок бумаги, приколотый кнопкой к стене над письменным столом. Алексей сорвал его, прочитал:
«Алексей Прохорович! Пишу на всякий случай. Ваша жена с ребенком эвакуируется обкомом на восток. В Вороничи не дозвонился. Возвращаюсь в управление. Воропонов».
Алексей смял записку.
Частые взрывы вновь загрохотали на станции. В окна ударил горячий сквозняк.
Со двора вошел Коля.
— Никого кругом нет, — сообщил он, — и соседей нет… Все, видать, разбежались. И Катерина Георгиевна с дитем тоже, должно, уехала…
— Да, уехала… Вот записка…
Алексей попробовал позвонить, по телефон не работал.
— Едем в обком, Коля… — сказал Алексей.
В областном комитете партии все было необычно, неузнаваемо, словно в штабе воинской части. О прежней, какой-то особенно строгой тишине, всегда заполнявшей коридоры и кабинеты обкома, ничто не напоминало. Многие окна были выбиты осколками разорвавшейся невдалеке бомбы, всюду носились сквозняки, шелестели разбросанными на беспорядочно сдвинутых столах бумагами.
В коридорах и комнатах толпилось много военных с оружием. В полутемном, заваленном тюками, чемоданами и мешками вестибюле нервно расхаживали угрюмые сотрудники охраны.
На улице, у входа в здание, стоял пулемет и маленькая противотанковая пушка. На крыше здания иногда выпускал пробные очереди зенитный пулемет.
От здания обкома один за другим отъезжали грузовики, заполненные до отказа сотрудниками и их вещами.
Все еще надеясь найти жену, Алексей обошел все грузовики, заглянул во все закоулки, где ожидали своей очереди на отправку работники городских организаций и их семьи.
Поднимаясь на третий этаж, где помещался кабинет первого секретаря обкома и зал заседаний, он встретил знакомого обкомовского работника.
— Волгин, ты куда? — спросил он Алексея. — Ты ранен? На кого ты похож! А мы часа два назад как отправили твою жену…
— Скажи, как она? Как ребенок? — задыхаясь, точно клещами, сдавил ему руку Алексей.
— Все обошлось, слава богу! Ох, и бомбили, проклятые… Много жертв… Но за жену теперь не беспокойся. Теперь она в безопасности… Да ты куда? Погоди… Как у тебя на дороге? Немцы далеко?
Вопросы сыпались на Алексея градом.
— Некогда, некогда… Я к Кириллу Петровичу. Извини, пожалуйста… Спасибо за помощь жене… — крикнул на ходу Алексей.
Он не знал — радоваться или печалиться тому, что жена уехала, но известие о том, что Кето и сын живы, сразу сняло с его души часть бремени. Он побежал по лестнице наверх, а обкомовский сотрудник кричал ему вслед:
— Куда ты? Бюро уже кончается… Да и зал заседаний теперь не там… Внизу теперь!.. Внизу!..
Алексей, тяжело дыша, вошел в зал заседаний, перемещенный в полуподвальный этаж рядом с бомбоубежищем. Бюро еще заседало. Никто вначале не узнал Алексея. Члены бюро смотрели на него с изумлением. Один даже спросил:
— Товарищ, вам кого? — И вдруг, узнав, тихо воскликнул: — Волгин! Что с тобой?
Все члены бюро зашевелились, зашептались.
Кирилл Петрович, плотный, тучноватый мужчина, с выбритой до стеклянного глянца угловатой головой, одетый в свой обычный военный костюм цвета хаки, встал из-за стола.
— Бюро так и не дождалось тебя, Волгин, — сказал Кирилл Петрович. — Вид у тебя такой, будто ты только что вышел из боя. Можешь доложить, как у тебя дела?
— Могу, — хрипло ответил Алексей и потянулся к графину с водой.
Стуча горлышком о стакан, он налил воды, залпом выпил.
— Прежде всего познакомьте меня с положением на фронте, — попросил Алексей.
Но секретарь обкома скупым жестом остановил его.
— Сначала расскажи бюро, как ты эвакуируешь дорогу, а затем мы ознакомим тебя с обстановкой. Почему опоздал?
Часто облизывая спекшиеся губы, Алексей коротко и не совсем связно рассказал обо всем.
Только теперь, как сквозь туман, он стал различать в тусклом освещении комнаты знакомые и в то же время очень изменившиеся лица членов бюро: осунувшееся лицо секретаря по пропаганде, прежде жизнерадостное, пышущее здоровьем, а теперь сумрачное, озабоченное — председателя облисполкома.