Волгины
Шрифт:
— Понимаешь, Микола, он считает нас за партизан! — кивнул головой на немца Дудников.
Микола сидел на ногах пленника, не спуская с него глаз.
Только теперь они могли разглядеть своего противника. Это был коренастый темноволосый крепыш с толстым вздернутым носом. Рукава его серо-голубого кителя были засучены, словно немец собирался драться на кулачках. Разинув рот, он дышал, как птица в зной, прерывисто и часто, и было видно, как на белой шее пульсировала влажная от пота ямка.
— Вишь, как умаялся, по чужой земле шагаючи, — сказал Дудников.
Пулеметы и автоматы тем временем уже трещали со всех сторон, пули с коротким свистом втыкались в глинистый склон оврага. Листья кустов осыпались, будто сорванные ураганом.
Пулеметный шквал приближался. В жаркую стукотню врывались глухие, шлепающие удары рвущихся где-то неподалеку мин и ручных гранат.
Микола и Иван прислушивались к звукам боя. Немец тоже слушал, белки глаз его беспокойно вращались. Очевидно, он силился представить по звукам все, что происходило за пределами оврага. Глаза его изредка загорались надеждой.
Но вот очень далекий и неясный крик множества человеческих глоток донесся откуда-то справа. Он постепенно усиливался, как шум приближающейся бури. Его уже не могли заглушить сыплющие сверху очередями пулеметы.
— Урра! Ур-ра-а-а! — могуче наплывало теперь уже со всех сторон.
Немец тоскливо замычал, задергал ногами.
— Наши, Микола! Наши! — кричал Дудников, изредка наклоняясь к немцу и уговаривая его: — Лежи, лежи… Теперь шебаршить нечего… Лежи смирно.
Стрельба прекратилась. Тишина свалилась на овраг, словно его захлопнули гигантской крышкой. И в этой тишине послышались отдельные разгоряченные голоса. Дудников и Микола явственно различили родную русскую речь.
— Овраг прочесать надо! Овраг! Осторожнее, Зыкин! — донесся сверху сиплый, озлобленный бас.
Автоматная очередь стегнула по верхушкам кустов. Дудников и Микола уткнулись головами в землю.
— От-то, сукины дети, срежут напоследок, — сказал Дудников.
Какая-то трудная и торопливая работа совершалась с обеих сторон за склонами оврага. Слышался какой-то скрип, натужливо кряхтели люди, втаскивая на высокий берег что-то тяжелое, очевидно пушки, яростно покрикивали друг на друга.
Но вот закачались, зашелестели наверху кусты, посыпались мелкие камни и комья глины. Раздвинулись ветви, и трое советских бойцов, выставив вперед автоматы, скатились на дно оврага.
Двое изможденных бородатых людей бросились им навстречу, протягивая руки.
— Братцы!.. Свои мы, братцы! Свои!
Микола смеялся и плакал и, казалось, совсем свихнулся от радости. Но бойцы обошлись с Иваном и Миколой на первых порах не очень любезно: мало ли в какие одежды мог перерядиться хитрый враг. Они подозрительно обыскали их.
— Зыкин, забирай их и веди в штаб. Там разберутся, — распорядился высокий боец в Пропотевшей до черноты гимнастерке и огромных, покрытых желтой пылью ботинках.
Такой прием озадачил Дудникова, но он тут же смирился:
— Ладно. Веди в штаб. Проверяй. Только не вместе с фашистом. Не потерплю я такой обиды… Сам же его в плен брал и вместе с ним буду, как пленный?
Иван и Микола стояли в только что отбитой у противника и занятой командиром батальона землянке на правом берегу Днепра и по очереди отвечали на вопросы очень недоверчивого и сурового капитана. Тут же горбился со связанными на спине руками пленный немец, он опасливо поглядывал то на русского командира, то на своих противников в недавней схватке. В том, что это были партизаны, он не сомневался и теперь и был даже рад, что они обошлись с ним так деликатно.
— Уведите эту фашистскую мразь! — кивнув на немца, приказал командир батальона двум бойцам и блеснул злыми черными глазами.
Когда пленного вывели, командир батальона внимательно просмотрел полуистлевшие от пота, сохраненные Иваном и Миколой красноармейские книжки.
— В каком месте и с какой частью попали в плен? — ощупывая Ивана и Миколу испытующим острым взглядом сердито спросил он.
— Мы никогда не сдавались в плен, — с достоинством ответил Дудников. — Мы первые воевали двадцать второго июня, товарищ капитан… И оборонялись до последнего патрона… Пограничники в плен не сдаются…
Капитан сдвинул брови.
— Ну, а дальше? Как вы дошли до фронта?
— А так… прошли мы, можно сказать, у самого черта промеж рогами… Пятьдесят дней шли, товарищ комбат… Потому мы без своей части — ноль без палочки.
— А немца каким манером подцепили?
— Он сам на нас напоролся… Ну, мы его и стреножили…
Загорелое, обросшее давно небритой колючей бородкой лицо капитана подобрело.
— Откуда родом? — уже мягче спросил он Дудникова.
— С Дону… с низовьев, — бойко ответил Дудников и назвал хутор.
— А ты? — обратился капитан к Миколе.
— А я с Черниговщины. Из-под Коропа…
— Гм… из-под Коропа. Знаю такой город. Ковали у вас там хорошие.
Дудников стал рассказывать, как они ползли ночью по лощине, как наткнулись на вражескую батарею исвалились в овраг.
— Так оно и было, — подтвердил Микола.
Запел зуммер полевого телефона.