Вообрази меня
Шрифт:
Я забыла, как зовут дочь Касла. Я забыла, как мы приземлились в Прибежище. Я забыла, на целых две минуты, как я вообще сбежала из Океании. Впрочем, такие ошибки длились недолго; да, задержки, но вроде как естественного характера. Я ощущала лишь смущение, пока мой мозг отбивал удары, неуверенность, пока вновь всплывали воспоминания, размокшие и невнятные. И решила, что просто устала. Просто перегрузка. Я не понимала, насколько все серьезно, пока, сидя под звездами, не забыла, что обещала провести остаток жизни с этим человеком.
Унижение.
Унижение столь острое, что, испытай я его во всю мощь, сгорела бы дотла. К лицу снова прилила кровь, и мне стало легче от того, что Уорнер не видит в темноте.
Аарон, не Уорнер.
Аарон.
– Даже не знаю, то ли ты боишься, то ли смутилась, – произносит он, потом медленно выдыхает, и этот звук немного похож на смех. – Ты беспокоишься о Кенджи? Об остальных?
Всем сердцем хватаюсь за эту полуправду.
– Конечно, – признаюсь я. – О Кенджи. О Джеймсе. Об Адаме.
Кенджи с раннего утра валяется больной в кровати. Я бросаю украдкой взгляд на льющийся из окна косой лунный свет, и до меня доходит, что уже глубоко за полночь, а значит, формально, Кенджи стало плохо еще вчера утром.
В любом случае ситуация пугала нас всех.
Назира накачала Кенджи, пока они летели из Сектора 45 до Океании, не рассчитала с дозировкой, и его развезло. В конце концов он вырубился – близняшки Соня и Сара его обследовали и сказали, что он поправится, – но до того мы узнали, что Андерсон взял под стражу детей Верховных главнокомандующих.
Все, и Адамс, и Джеймс, и Лена, и Валентина, и Николас, они все в плену у Андерсона.
Джеймс тоже у него в плену.
Последние пару дней были кошмарными, просто убийственными. Последние пару недель были кошмарными, просто убийственными.
Хотя на деле – месяцы.
Даже годы.
Порой я не могу припомнить ничего хорошего. Бывает, когда случайно познанное мной счастье кажется диковинным сном. Ошибкой. Гиперреализм и хаос: слишком яркие цвета, слишком громкие звуки.
Плод моего воображения.
Всего несколько дней назад ко мне пришла несущая дары ясность. Несколько дней назад верилось, что худшее позади, что передо мной открыты все возможности мира; что мое тело сильнее, чем когда-либо, а мозг наполнился, стал четче работать и способен на то, что я даже представить себе не могла.
Но сейчас
Сейчас
Сейчас я, похоже, цепляюсь за размытые края душевного равновесия – изворотливого, ненадежного друга, который всегда разбивал мне сердце.
Аарон притягивает меня ближе, и я растворяюсь в нем, чувствуя благодарность за тепло, за крепость его объятий. Я делаю глубокий, неровный вдох и затем полностью расслабляюсь. Я с жадностью вбираю густой, пьянящий запах его кожи, еле уловимый аромат гардений, который почему-то всегда его сопровождает. В идеальном молчании мы слушаем только наше дыхание, проходят секунды.
Сердце хоть и медленно, но успокаивается.
Слезы высыхают. Страхи делают передышку. Ужас рассеивается пролетающей мимо бабочкой, а тоска решает вздремнуть.
На какое-то время есть только я и он, и мы, и все это не запятнано, не тронуто тьмой.
Я знаю, что любила
Сейчас.
Вот это.
Моя плоть к его плоти. Здесь мой дом.
Я понимаю, что он внезапно напрягся, и отстраняюсь в тревоге. Вокруг кромешная тьма, и я его почти не вижу, лишь чувствую, как по его руке тоненькими струйками побежали мурашки, когда он спрашивает:
– О чем сейчас думаешь?
Я распахиваю глаза, понимание развенчивает тревогу.
– Я думала о тебе.
– Обо мне?
Я сокращаю дистанцию. Утыкаюсь ему в грудь. Он не произносит ни слова; я чувствую, как в тишине мечется его сердце, и в конце концов слышу протяжный выдох. Тяжелый, неровный выдох, словно он очень надолго задерживал дыхание. Как бы я хотела увидеть его лицо. Мы уже давно вместе, но я все еще забываю, насколько остро он чувствует мои эмоции, особенно в таких ситуациях, когда наши тела сплелись друг с другом.
Я нежно провожу рукой вниз по его спине и признаюсь:
– Я размышляла о том, как сильно тебя люблю.
Он замирает на долю секунды. А затем прикасается к моим волосам, медленно разделяя прядку за прядкой.
– Ты почувствовал? – становится интересно мне.
Я снова отстраняюсь, поскольку не слышу ответа. Моргаю в потемках, покуда не различаю блеск его глаз, тень его рта.
– Аарон?
– Да, – отзывается он, и мне кажется, ему не хватает воздуха.
– Да, в смысле почувствовал?
– Да, – повторяет он.
– И на что это было похоже?
Он вздыхает, откидывается на спину. И молчит так долго, что я даже подумываю, а будет ли он вообще отвечать. Затем он нежно говорит:
– Непросто объяснить. Это как удовольствие, но оно так близко к боли, что порой их сложно разделить.
– По-моему, ужасно.
– Нет, почему же, – возражает он. – Скорее изысканно.
– Я люблю тебя.
Резкий вдох. Даже в такой темноте я вижу, как напрягается челюсть, а он сам пялится в потолок.