Ворон
Шрифт:
– Нет, – глянув несколько внимательнее, сказал я.
– Когда-то имел честь: Иван Алексеевич…
– Ах, да, – сказал я.
Он явно, чтобы продемонстрировать, повернул к свету лицо.
– Видите? Пришлось вспомнить навыки молодости. Антон Григорьевич в данном случае оказался бессильным.
Я равнодушно сказал:
– Поздравляю.
Иван Алексеевич удивился, и это сразу почувствовалось в его тоне.
– И только, сударь? А мне кажется, что получилось неплохо. Насколько я способен судить, соответствует первоначальному образу. Расхождения, если и есть, то не принципиальные. Однако, сударь, я позволил себе обратиться к вам по несколько иному вопросу… – Он помолчал и, как мне показалось, быстро дернул ушами. Наверное, это свидетельствовало о волнении, которое вообще-то ему не было свойственно. – Дело в том, что сегодня я ухожу обратно, сударь. Возможности для этого у меня теперь есть. Вы уверены, что вам не понадобится моя помощь?
– Прощайте, – сказал я.
Из взгляда Ивана Алексеевича исчезла всякая доброжелательность.
– Ну что же… Если вы считаете, что моя помощь вам не нужна… Не смею настаивать, милостивый государь. Тогда остается только один вопрос. Стараниями господина Осокина здесь появилось несколько… персонажей…
– Не понял, – сказал я.
– Ну, я имею в виду тех людей, которые… не принадлежат вашему миру…
– Ах, те… Это меня уже не касается, – сказал я.
Иван Алексеевич приподнял подбородок.
– Простите?
– Я больше ничего не хочу знать об этом.
– Даже так?
– Именно так!
Подбородок поднялся еще выше.
– Всего хорошего, милостивый государь!
И он понес высокомерную голову к выходу.
За ним потянулись и остальные. Старушка-родственница цепко взяла меня под руку. Дворник уже не мог передвигаться самостоятельно. Его вели сослуживцы, крепко поддерживая за вывернутые локти. Буратино, как чертик, подпрыгивал перед ними.
– Осторожней, осторожней, ребята… Не уроните, потом не подымем…
Проезжая мимо меня, дворник с усилием повернул налитые напряжением, бычьи глаза.
– Ничего-ничего, здеся тоже жить можно, если, мил-человек, приспособиться…
Мы вернулись в помещение вестибюля. Я искал Ольгу. Она куда-то запропастилась. Родственница не отпускала меня ни на секунду.
– Вы, наверное, дружили с Антошей? Меня зовут Вера Васильевна..
Ей, вероятно, хотелось с кем-то поговорить.
– Он был очень хороший мальчик, – сказала она, поднимаясь на цыпочки и дрожа бурыми осенними веками. – Вежливый такой, послушный. Другие шалят, а он – нет, напротив, сидит – занимается каким-нибудь делом…
Вытирая сплетенные паутиной мешки под глазами, она рассказала, как будила его по утрам, когда он еще ходил в школу, как встречала его на улице после уроков и как, будучи больным скарлатиной, он все боялся деда с большой бородой, который ходит по комнате. А никакого деда, разумеется, не было…
– Он был тихий, тихий, послушный такой, тихий мальчик…
Я наконец увидел Ольгу. Она шла к выходу и, по-моему, ни на кого не обращала внимания. Я не понимал, при чем тут дед с большой бородой. Окликнуть я ее не решился, и она спустилась по ступенькам под дождь.
– Вы меня извините, Вера Васильевна. Вам куда?
Старушечьи пальцы сжали мне руку так, что отпечатались синие пятна.
– Это она его отравила, я знаю…
– Что вы, Вера Васильевна!..
– Знаю, знаю, она его ненавидела…
Выяснилось впрочем, что живет она неподалеку отсюда. Я дал денег шоферу и назвал адрес.
А затем я побежал вслед за Ольгой. Я не знаю зачем, но я все-таки побежал, не разбирая, где асфальт, а где лужи. Дождь сразу же облепил меня со всех сторон. Я как будто очутился в движущемся стеклянном лесу, который дробился о землю. Плеск и водяной рокот распространялись до горизонта. Шипели люки. Под тяжестью ливневых струй просели деревья. Здание крематория было выстроено на некотором возвышении, и все серое, бесконечное пространство вокруг него было заполнено шевелящейся массой воды.
Поворачивая на аллею, ведущую к остановке, я увидел фигуры Буратино и дворника, хватающиеся за прутья ограды. Оба они, заботливо поддерживая друг друга, взирали на высоченную заводскую трубу, стиснутую снизу бетонными параллелепипедами. Из трубы вытекал и прибиваемый ливнем к земле волочился куда-то угольно-черный дым.
– Дым. Зачем дым? – горько спрашивал дворник.
– Это чтоб видели – что без обману, – серьезно разъяснял Буратино. – Деньги уплочены, значит – того, получи вечную жизнь… Стой прямо, дядя! Ты вообще стоять можешь? Ну давай – левой ногой шажок… Вот так… Теперь правой ногой шажок… Да ты не падай, дубина!..
Ольга уже стояла под стеклянным навесом. Дождь шумел, и сплошной мутный поток закрывал мостовую. Будто дракон, вылез из пелены ливня неуклюжий трамвай. Двери захлопнулись. Я едва успел заскочить в последний вагон. Вагон был совершенно пустой. Я взял билет, и он расползся у меня в мокрых пальцах. Ольга, как будто не замечая меня, села спереди. Вагон дернулся. Тоненько заныли втискиваемые в рельсы колеса. Трамвай, разделяя поток воды, пополз через унылые новостройки. Блестела на газонах глинистая земля, и редкие машины поднимали коричневые фонтаны брызг.
Я подумал, что Антиох ушел как раз вовремя. Несколько лет он жил какой-то придуманной лихорадочной жизнью. Несколько лет прошли в погоне за призраками, грезящимися в отдалении, в изнурительной и бесплодной попытке приблизиться к миражам, которые просто не существуют. Он и, наверное, уже понял, что все впустую – бьется, колотится головой, а стена с каждым ударом все толще и толще. Если бы он не ушел, то неизвестно, чем бы это тогда закончилось. Может быть, еще хуже. Дальше пути, по-моему, не было.
И еще я подумал, что, вероятно, зря впутался в это дело. Существуют люди, которые по природе своей не приемлют ничего фантастического. Мир для них не всеобщая тайна, которая постигается исключительно озарением, а всего лишь задача, решаемая путем огромных, но конечных усилий. Вероятно, я как раз из породы таких людей. Мне никогда не понять Антиоха, а ему, в свою очередь, никогда не понять меня.
– Следующая остановка – «Вокзал», – объявил водитель.
Мы уже втягивались в мрачноватые улицы старого города. Дождь здесь, кажется. лил еще яростнее, и трамвай, как корабль, вспучивал перед собой длинные волны.