Чтение онлайн

Тот юноша, который первым начал кричать, достал бутылку из внутреннего кармана и вылил ее содержимое себе на голову и одежду. Я не догадался, что это был бензин. Достав из кармана зажигалку, он поджег себя. Когда я осознал, что он сделал, было уже слишком поздно, языки пламени пробирались по его телу вверх. Я бросил рюкзак на землю, стащил с себя куртку и кинулся к нему. От боли его, словно марионетку, бросало из стороны в сторону, из-за чего у меня не получалось его схватить. Все были шокированы, и полицейские тоже. Одному моему земляку все же удалось прыгнуть на него и повалить на землю. Я набросил на голову юноши свою куртку, чтобы потушить пламя. Женщины вопили, мужчины начали еще громче скандировать лозунги, представители ООН выбежали наружу. Эмоции накалялись.

Прибыли «скорая помощь» с включенной сиреной и группа конных вооруженных полицейских. Последние въехали в толпу демонстрантов, которые начали разбегаться, чтобы не попасть в руки полиции. Я подобрал с земли куртку, бросился в длинный переулок и побежал. Свернув в конце направо, я ударился лбом обо что-то твердое и упал на землю.

Я не знаю, как долго там пролежал, но мне кто-то помог подняться, и я увидел, что это был иранец.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

Я не мог вспомнить.

— Твое лицо и руки обожжены, и одежда тоже обгорела.

Я еще не был в состоянии говорить.

— У тебя здесь есть семья? Жена? Дети?

Мне жгло глаза, а по щекам текли слезы. Его вопрос тронул меня за живое и заставил прийти в себя. Ком в горле мешал ответить.

— Где ты ночуешь? — спросил он.

Я спал в дешевом общежитии за пределами города, где нельзя было появляться раньше десяти вечера и оставаться после шести утра. Ночи я проводил в одном помещении с турецкими сезонными рабочими. Спал я на полу и платил за это по три доллара за ночь.

Мужчина отвел меня в кафе, где я поведал ему часть своей истории.

Он был хирургом по образованию и когда-то служил в армии. Он намекнул, что был активным участником того же подпольного движения, что и я.

— Ты выглядишь нездоровым, — сказал он обеспокоенно. — Пойдем со мной. Там тебе будет лучше.

— Где ты живешь? — спросил я.

— Одна пожилая пара сдала мне дом, им он слишком дорого обходится. Они — иранские армяне, собираются уехать в Америку, но их документы еще не готовы. В этом доме, помимо меня, живут еще трое. Нелегально. Мы можем заходить только после того, как стемнеет. Утром, если нет никаких дел, мы можем оставаться внутри. Они милые люди. Женщина готовит. Мы платим по семь долларов с человека в день и можем есть вместе с ними. Один из постояльцев уехал. Ты можешь занять его место.

Это было странное предложение, а я вообще-то никому не мог доверять, но терять уже было нечего. Я больше не мог выносить одиночество.

Эту покосившуюся развалюху едва ли можно было назвать домом. Но это было неважно, лишь бы там было место, где я мог присесть.

В очень темном коридоре мне в нос ударил знакомый аромат иранской кухни. Я почувствовал запах свежего хлеба и услышал шепот на персидском языке. Это были по-матерински нежные слова:

— Проходи, сынок. Ах, что произошло с твоим лицом?

Я не хотел огорчать ее новостями об инциденте, произошедшем перед полицейским участком, поэтому просто поприветствовал ее:

— Салам, какой у вас милый дом.

Комната была обставлена просто, было тепло и уютно и пахло домом.

Чай был уже готов, что-то болтал маленький телевизор, а из динамика красного магнитофона раздавалась песня на персидском языке. Трое мужчин, сидя на полу, читали и играли в шахматы, увидев меня, они поднялись. Я не знаю почему, но в этот момент я рухнул на пол.

Мужчины помогли мне встать, отвели в ванную, засунули меня в большой медный чан, в такой, какой используется в хаммаме, и начали обливать теплой водой. Они помыли меня, будто я был их братом, дали мне чистую одежду и позволили занять место рядом с печкой, где пожилая женщина поставила передо мной круглый поднос с мисочкой супа и куском теплого хлеба.

— Хорошо, что твоя семья не видит тебя в таком состоянии. У тебя есть жена и дети?

Я поведал ей о своей семье и о том, как я здесь оказался.

— Твоя жена знает, что ты сейчас в Турции?

— Я послал ей открытку с надписью «Привет из Стамбула». Не знаю, получила ли она ее.

Целую неделю я не покидал дом и получал вкуснейшие горячие супы из заботливых рук иранки. Я пил чай, смотрел телевизор, читал старые газеты, играл в шахматы, проигрывал, проигрывал каждый раз. До тех пор пока не начал выигрывать и не обыграл всех в той уютной комнате.

Однажды ночью я тайком выбрался на улицу, чтобы прогуляться и подумать о том, что мне делать дальше. В одном переулке меня остановил полицейский. Он прижал меня к фонарному столбу и произнес:

— Я знаю, где ты живешь. Гони деньги или я тебя арестую. Я всунул ему в руку купюру. В свете фонаря он увидел, что это была десятидолларовая бумажка. Он сильно ударил меня кулаком в плечо и сказал:

— Это за твою сестру, давай еще!

У меня в карманах было немного мелочи. Остальное — в воротнике моей куртки. Если бы он об этом узнал, я бы и того лишился.

— У меня больше нет ничего, — попытался я его убедить. Он ударил меня еще раз и, схватив за шиворот, потащил к полицейской машине, которая стояла на улице под деревьями. Мне никто не смог бы помочь, если бы меня арестовали.

— Подожди, — проговорил я и вытащил две последние банкноты.

— У тебя неделя. Не уедешь, вернусь. Ты понял?

— Понял.

Я достаточно скитался, ждать было бессмысленно, и я решил выкинуть Москву из головы. Неделя отдыха и хорошего питания придала мне сил и помогла принять решение.

Мне нужно было, чтобы меня, как это уже произошло с тысячами других беженцев, нелегально вывезли из страны.

Для этого мне требовались деньги. Родственник пожилой пары, у которой я жил, помог мне связаться с женой, и она переслала мне несколько тысяч долларов через одну иранскую фирму, находившуюся в Стамбуле.