Восемь
Шрифт:
— У нас проблемы, — сказала я ей, когда мы устроились на военный совет с Солариным. — Мы не успеваем на самолет. Теперь нам надо придумать, как попасть на Манхэттен, миновав таможню и иммиграционную службу.
— Нам, советским гражданам, не очень-то дозволено путешествовать, где вздумается, — объяснил Соларин, заметив вопрос во взгляде Лили. — Кроме того, Шариф будет следить за всеми частными аэропортами, включая, я думаю, и те, которые расположены на Мальорке и Ивисе. Поскольку я обещал Минни, что доставлю в Америку вас обеих в целости и сохранности, и притом с фигурами, я хотел бы предложить план.
— Валяй. В данный момент я готова выслушать любые предложения, — сказала Лили, расчесывая колтуны в мокрой шерстке Кариоки.
Пес пытался сбежать, но она удерживала его у себя на коленях.
— Форментера — маленький рыбацкий островок. Сюда то и дело приезжают погостить соседи с Ивисы, Эта бухточка — отличное убежище, нас здесь никто не заметит. Предлагаю отправиться в ближайший город, купить новую одежду и припасы и посмотреть, не сможем ли мы приобрести новые паруса и инструменты, чтобы отремонтировать повреждения. Это может стоить дорого, но примерно через неделю мы все починим и уйдем отсюда так же тихо, как и появились, и никто ничего не узнает.
— Звучит великолепно, — согласилась Лили. — Денег у меня осталось навалом, только они малость отсырели. Мне бы хотелось сменить обстановку и передохнуть несколько дней, чтобы прийти в себя после этого безобразия. А когда судно будет на плаву, куда мы направимся?
— В Нью-Йорк, — сказал Соларин. — Через Багамы и Внутренний водный путь.
— Что?! — воскликнули мы в один голос с Лили.
— Это же около четырех тысяч миль, — в ужасе добавила я. — И это на судне, которое с трудом протянуло три сотни миль в шторм!
— В действительности это составит примерно пять тысяч миль, если идти курсом» который я бы предпочел, — сказал Соларин с улыбкой. — Если это удалось проделать Колумбу, то почему не получится у нас? Возможно, сейчас самое неподходящее время для плавания по Средиземному морю, однако лучшее для того, чтобы пересечь Атлантику. При попутном ветре мы пройдем этот путь за один месяц, и к концу нашего плавания вы обе станете отличными моряками.
Мы с Лили были слишком измучены, грязны и голодны, чтобы спорить. Кроме того, в моей памяти остался вовсе не шторм, а то, что произошло между мной и Солариным после бури. Перспектива провести в таком духе целый месяц представлялась весьма заманчивой. Так что мы с Лили отправились на поиски города на этом маленьком островке, а Соларин остался, чтобы навести порядок на судне.
И потянулись дни, заполненные тяжелой физической работой. Погода стояла прекрасная, и на душе у нас немного полегчало. На острове Форментера были белоснежные домики, улицы, посыпанные песком, оливковые рощи, родники, старухи, одетые во все черное, и рыбаки в полосатых фуфайках. А вокруг — бесконечная гладь моря, радующая глаз. Три дня мы питались свежей рыбой из моря и фруктами, сорванными прямо с ветвей деревьев, пили крепкое средиземноморское вино, Дышали свежим соленым воздухом и много и тяжко трудились. Мы все отлично загорели, а особенно благотворное воздействие работа на свежем воздухе оказала на Лили: моя подруга похудела и нарастила отличную мускулатуру.
Каждый вечер Лили играла с Солариным в шахматы. Хотя он никогда не давал ей выиграть, после каждой партии он объяснял Лили ошибки, которые та совершила. Через некоторое время она начала не просто спокойно принимать свои поражения, но и спрашивать его, если какой-нибудь из его ходов приводил ее в замешательство. Она была настолько увлечена игрой в шахматы с самой первой ночи нашего пребывания на острове, что почти не обращала внимания, что я остаюсь на палубе с Солариным, когда она уходит спать в каюту.
— У нее действительно есть талант, — сказал Соларин однажды вечером, когда мы сидели одни на палубе, глядя на океан молчаливых звезд. — Она играет так же, как ее дед, и даже лучше. Она будет великим шахматистом, если забудет, что она женщина.
— А при чем тут половая принадлежность? — спросила я. Соларин улыбнулся и потрепал меня по голове,,
— Девочки отличаются от мальчиков, — сказал он. — Хочешь, покажу на практике?
Я рассмеялась и посмотрела на него при лунном свете.
— Объясни.
— Мы думаем по-разному, — сказал он и устроился у моих ног, положив голову мне на колени.
Поймав его взгляд, я вдруг поняла, что он говорит серьезно.
— Например, — продолжал Соларин, — пытаясь отыскать формулу, которая скрыта в шахматах Монглана, ты рассуждаешь иначе, чем я.
— О'кей! — сказала я со смешком. — Как бы ты подошел к этому?
— Я бы составил подробный перечень всего, что я знаю, — сказал он, отпив бренди из моего бокала. — А потом посмотрел бы, как можно скомбинировать эти условия задачи, чтобы получить решение. Хотя, честно говоря, у меня есть некоторое преимущество перед тобой. Например, я был чуть ли не единственным человеком за тысячу лет, который видел покров, фигуры и даже доску. Последнюю, правда, мельком.
Я удивилась и невольно шевельнулась. Соларин почувствовал мое движение и покосился на меня.
Когда в России обнаружили доску, быстро нашлись те, тут же заявил, что они берутся отыскать и фигуры, — сказал он. — Конечно, они были членами команды белых. Думаю, Бродский — тот кагэбешник, который ходил за мной по пятам в Нью-Йорке, — один из них. По совету Мордехая я заявил, что знаю, где остальные фигуры, и смогу захватить их. Так мне удалось получить карт-бланш от власть имущих.
Тут он понял, что отвлекся, и вернулся к прежней теме. Глядя на меня в серебристом свете луны, Соларин сказал:
— Я видел на шахматах Монглана очень много разных символов. Это заставило меня предположить, что в них заключена не одна формула, а гораздо больше. Ведь, как ты заметила, эти символы обозначают не только планеты и знаки зодиака, но также и элементы периодической системы. Мне кажется, что для трансмутации разных элементов нужны разные формулы. Но откуда нам знать, в какой последовательности расположить символы? Откуда нам знать, что хотя бы одна из этих формул вообще работает?
— Из твоей теории мы этого не поймем, — произнесла я, обдумывая его слова. — Здесь слишком много случайных переменных и много перестановок. Я, может быть, и не слишком много знаю об алхимии, но я разбираюсь в формулах. Все, что мы знаем, указывает на то, что формула только одна. Однако это может быть совсем не то, о чем мы думаем…