Чтение онлайн

– А что это? – спросил он.

– Листовка какая-то… Написано: «До каких пор мы будем самой дискриминируемой общиной…»

– Так это «Группенкайф»! – сказал он, принимаясь за работу. – Как только видишь в начале «до каких пор» или «сколько можно терпеть» – бросай, не читая…

– Не-а! – крикнула сверху Танька Голая, – «группенкайфщики» свою альтернативную партию создают. Я знаю. Я и сама «Группенкайф» принимаю.

– Похудеть хочешь? – с тайным сожалением поинтересовался Рабинович.

– Не-а. Просто для здоровья и счастья.

– А…

– Я вот и сейчас приняла порцию и медитирую. Такой кайф! Жаль только, не могу компанию подобрать, все утром на работе. Хочешь, будем вместе по утрам медитировать?

– Да нет, спасибо, – буркнул порядочный Рабинович. Не то чтоб он был против медитации, но просто привык медитировать в лоне семьи…

– Ты бы оделась, – добавил он, отворачиваясь. – Все-таки, прохладно.

– Да ну! – отозвалась Танька Голая. – Я люблю, когда тело дышит…

Витя сидел за компьютером и медленно, старательно набирал что-то ивритскими буквами.

– Что ты делаешь? – удивилась она, заглянув в экран.

«Дорогой контролер! – было набрано на голубом поле. – Я нахожусь там-то и там-то».

– Машину неудачно поставил, – объяснил Витя, – а в таких случаях обязательно появляется вонючий мизрах с квитанцией… Вот, хочу превентивно дать ему сапогом по яйцам… Ты не знаешь – «нимце» пишется через «алеф» или через «аин»?

У Зямы началась истерика.

Вид закоренелого хама и богохульника Вити, сидящего под табличкой с текстом дорожной молитвы и набирающего на ненавистном ему языке не свойственное его лексикону слово «дорогой» – по отношению к презираемому им представителю муниципалитета, привел ее в состояние неуемного веселья.

– «Дорогой… контролер!», – повторяла она, хохоча и утирая слезы, – «дорогой контролер!»…

– Зяма, ты спятила? – приветливо спросил Витя. А она все повторяла «дорогой контролер!» и заходилась в всхлипывающих стонах.

Просто она вспомнила, как в Союзе подралась в троллейбусе с двумя пожилыми женщинами, общественными контролерами.

Обе тетки – как это часто делалось – вошли с разных площадок, прикидываясь пассажирами. Да хоть бы и не прикидывались! – Зяма принципиально не взяла билета. Она опаздывала на защиту диссертации (своей, между прочим), а водитель, не предупредив, через остановку заехал на «круг» и объявил, что дальше не поедет.

И тут эти две мымры. А Зяма без билета, который не успела взять, а теперь уже и не собиралась – принципиально. Она ехала от парикмахера, на ней надет был новый плащ, серый английский костюм, белая кружевная блузка, а на ногах – новые серые сапожки шведского происхождения.

Тетка, потребовав билетик и услышав, что его нет и не будет, обманувшись, как многие, Зяминой интеллигентной внешностью, обманчивой подростковой хрупкостью и этой беззащитной шеей, так доверчиво вырастающей из кружевной пенки воротничка, крикнула радостно:

– Кать! А ну-к, идем сюда! Коля, Коль, закрой двери, а!

И водитель Коля закрыл двери троллейбуса, из которого уже успели струйкой вытечь пассажиры. Лишь на задней площадке, зажатая с двух сторон двумя пожилыми, но крепенькими тетками, Зяма пыталась объяснить, что в транспорте платят за то, чтоб он вез по определенному маршруту, нужному пассажирам, а ежели он не везет… что-то о моральном ущербе, о самоуправстве…

Тетка же, цепкая, как стрекоза, вцепилась ей в руку, повисла на ней – плати штраф.

– Какой штраф?! – крикнула Зяма. – За что?! Он же людей не везет, куда ему положено!

– А это плевать – куда тебе положено! – с восторгом отвечала одна из теток. – Тебе в милицию положено!

И вдруг навалилась на нее всем телом и крикнула в радостном возбуждении:

– Кать, вон у нее кошелек в кармане, ну-к!

И вторая, мелким беличьим движением сунула лапку в широкий накладной карман Зяминого плаща, вытянула кошелек и, проворно раскрыв его, достала десятку. После чего швырнула кошелек на пол, в нанесенную обувью пассажиров бурую, осенне-дождевую жижу.

И тут с Зямой произошло то, что обычно предшествовало всем ее транспортно-уличным дракам, что она, по-видимому, унаследовала от деда Зиновия Соломоновича, головореза и драчуна: кровь бросилась ей в голову. Выражалось это в некоторой размытости предметов и лиц и ощущении сдавленности пространства, которое хотелось с силой раздвинуть. К тому же общественницы не могли знать, что у профессиональных пианистов, по многу часов в день извлекающих из клавиатуры аккорды разной силы звучания (а для пассажа на «fortissimo» нужна-таки изрядная сила мышц, как плечевых, так и спинных, да и прочих), конституция весьма приспособлена к мордобою.

– С-сука!! – тяжело дыша, выдавила Зяма, глядя на обеих теток, они у нее сливались в одну. – Ты ж на мне план делаешь!

– А что ж, – почти приветливо отозвалась та, выписывая квитанцию, – и план делать надо… На таких бессовестных, как ты…

Договорить ей не удалось: квитанцией Зяма залепила ей зубы и, для разминки, взяла на тетке «аккорд от плеча», обеими руками.

Та отлетела к окну и ударилась затылком о стекло. Вторая – белочка вороватая – дожидаться подобного не стала и заверещала «Коля-коля-коля-а-а!». А Зяма – пока Коля бежал на подмогу – прошлась по ней сдвоенным пассажем, сверху вниз и снизу вверх, не забывая на педали нажимать, как левую, так и правую.

Но этот ее сольный концерт довольно быстро был прерван Колей, который, предварительно открыв двери задней площадки, действуя слаженно с Катей, хотя и изумленно матерясь, вытолкал Зяму наружу, в кремовый пломбирный снежок остановки.

– Ста-ры-е п-пля-а-ди! – крикнула Зяма, поднимаясь и отряхивая диссертационный костюм. – П-пля-адю-ги ссучьи!

Что было несправедливо: тетки выглядели вполне целомудренно.

– А ты – молодая блядь! – довольно бодро крикнули из троллейбуса. Что тоже было неправдой, неполной правдой, во всяком случае.