Чтение онлайн

— Как чувствовал, что ты квашеную капусту любишь; дай, думаю, возьму, — суетился гость.

Уютно забулькала водка. Зеп сел рядом с Аликом на скрипнувший диван, выпил, выдержал требуемую паузу и жадно захрустел капустой, помыкивая от наслаждения. Осторожно, чтобы не обидеть гостя, Алик отодвинулся на край дивана.

Бутылка скоро загремела в помойное ведро. Зеп, однако, не спешил уходить и словоохотливо рассказывал о себе: работа на БМРТ, загранки по три месяца.

— БМРТ — это что? — не выдержал Алик.

— Траулер, — оживился Зеп, — такой здоровый рыбный холодильник. Огромное судно. Мы и в Канаду ходили.

— В смысле, плавали?

Мать всегда требовала точной формулировки, вот и спросил.

Зеп обиделся:

— Плавает г…о в проруби. Судно ходит.

И на судно ходят, едва не вставил Алик, но передумал. Мать оценила бы, хохотнула, а этот обидится.

— И сейчас… на БМРТ?

— Сейчас БМРТ не у дел, — вздохнул Зеп. — И сменил тему: — Я весь Афган оттрубил.

«Афган» прозвучало хрипло и отрывисто, как лай.

— Я тоже.

Слова соскользнули с языка с пьяной лёгкостью. Алик увлечённо продолжал, и до чего же приятно выговаривалось плавное название «Джелалабад», он повторил его несколько раз, а «Джелалабад» оброс другими словами, оживающими на глазах: «наши ребята», «дух и», «бэтээры» (вот тебе за БМРТ, усмехнулся мстительно). Собеседник охотно вставлял реплики, поддакивал, а потом уважительно замолчал; Алик продолжал азартно пересказывать некогда читанное, пока с конца дивана не донеслось ровное похрапывание.

Наутро Зеп не прервал затянувшееся гостевание, да и куда бы он пошёл? Жена выполнила свою угрозу — выгнала его, и прописка не помогла. Спал он в крохотном закутке, где до сих пор стоял диван матери, по утрам шлёпал босиком в ванную. Дверь почему-то не закрывал, и натянутое на голову одеяло не спасало от какофонии чужого метаболизма.

Ни о чём не договаривались, однако само собой стало привычным, что новый приятель ходил за продуктами, что-то нехитрое готовил, иногда мыл посуду. Опять же было с кем перекурить и выпить. О последнем обстоятельстве в разговоре с Лерой Алик умолчал.

— Ничего себе! Ты пустил в квартиру постороннего мужика и с ним пьёшь? Откуда он свалился на твою голову?

Голос её звучал устало.

Зачем объяснять, кто на кого свалился. Не поймёт и обидится: я тебе всё привожу, зачем ты ходил один, где твоя палка…

— Да он, если хочешь знать, в Афгане был!.. Он такое прошёл, что тебе в страшном сне… Почему сразу «пьяница, бомж»? У Зепа жена есть, семья!..

Что жена выгнала, говорить ни к чему.

— Вот пусть и катится к жене. Ничего не хочу знать про твоих дружков. А сейчас ты пьяный, я же слышу. Проспись!

Обиделась и бросила трубку. Она была вспыльчива, но потом звонила первая. Зеп у неё не вызывал ни симпатии, ни доверия, но постепенно она смирилась с его мельтешением — ехать сюда долго, мало ли что случится… Всё же живой человек рядом.

Алик привык к появлениям Зепа. Труднее было привыкнуть к его беспардонным и непредсказуемо долгим ночёвкам, а проторчать он мог несколько дней сряду. Раздражал его резкий одеколон, Алик ощущал запахи очень остро. Сказать или намекнуть не хватало духу. К тому же альтернатива была сомнительная: если слабел одеколонный дух, от приятеля несло потом. Предложить помыться нельзя — вдруг обидится.

Каждый раз после его ухода возникало счастливое чувство свободы, будто школу прогулял; Алик ликовал в одиночестве. В отсутствие Зепа никогда по нему не скучал — наоборот, малодушно надеялся, что тот не появится. Проходили дни, не нарушаемые чужим хриплым голосом, отхаркиванием, громкой вознёй на кухне. Вроде соседа в коммунальной квартире, думал Алик, хотя никогда в коммуналке не жил. А «сосед» уже входил, уверенно шёл к дивану, разливал водку. Говорить с ним было не о чем, и пить тоже не интересно. Не нужно пить с человеком, если он тебя раздражает, не нужно.

Леру Зеп тоже раздражал, только не так, как Алика, но она и видела его реже.

— Почему ты не можешь его прогнать, почему? Ну что за бесхарактерность, в самом деле! Посадил себе на шею… Хочешь, я сама скажу?

— Нет-нет, не вздумай… Не надо. Ну, приходит, иногда ночует. Он Афган прошёл!

И сказать больше было нечего. Вот уж почти год, как прижился Зеп, а всё же передышки были.

Несколько дней назад Лера позвонила:

— Не вздумай этому типу рассказывать про сестру!

Девчонка, бормотал он, закуривая над раковиной, берётся меня учить. Утренняя — лёгкая, вдохновенная — волна хмеля прошла, голова была тяжёлой, и брюзжал он без энтузиазма. Пытался завести себя, рассердиться, но не получалось. Афган тут ни при чём, а вот о Нике не надо было говорить. Он и не сказал бы, просто Зеп здесь торчал, когда дворничиха с Лилей появились. И Лиля сразу: вас искала сестра. Когда они ушли, приятели закурили. Алик узнал по щелчку крышечки и короткому гудению пламени мамин «ронсон», его не спутаешь с пластмассовой дешёвкой. Мать ею очень дорожила, не расставалась. Зять ухитряется где-то зажигалку заправлять, это сейчас нелегко — все перешли на одноразовые. Приятно было держать «ронсон» в ладони, гладкая прохладная округлость успокаивала.

— Это твои родители? — Зеп откашлялся.

— Да.

Спрашивал уже, всего-то два портрета. При матери был один, а после её смерти Алик отыскал отцовский, засунутый за секцию, и повесил.

— Сестра, я так понял, тоже есть?

Если понял, зачем спрашивать. Отвечать ещё глупее, но промолчать невежливо.

— Сестра… далеко.

— Понял.

В голосе звучала уязвлённость. Алик почувствовал себя виноватым за односложные вынужденные ответы, и от этого заговорил бурно, многословно, сам себя перебивая, как он ждал её, когда мать попала в больницу, но Ника не приехала и даже не позвонила, будто не родная мать, а…