Чтение онлайн

Время летело, близился конец семестра, работы было с перехлёстом, и сосредоточиться на Лориной болтовне не получалось. Мы будем дружить. Однобокая выходила дружба, без участия Ники, и она чувствовала себя виноватой.

Под аплодисменты и жестяной смех из телевизора Роман подливал вино и слушал Одноклассницу. Лора делилась случаями из практики. Рассказывая, она взмахивает рукой, во второй держит бокал, и под майкой колышется мощная грудь.

Извинившись, Ника возвращалась к студенческим работам. Напряжённый график ли тому виной или приелись легенды о недвижимости, но табачный дым и частые посиделки стали утомлять.

Слайды меняются. На каникулах Наташка увидела Лору: «Мам, она cool, really! Крутая тётка. Где ты её взяла?» — «Папина одноклассница».

Лора плачет и хватает салфетки из коробочки. Сейчас Натка не сказала бы, что она cool.

Одноклассница щедро делилась неприятностями, которые выпали ей «по жизни». Развод затянулся. Адвокат стоил огромных денег. Лора не могла жить под одной крышей «с этим подонком» и некоторое время мыкалась у друзей, пока не сняла «зверски дорогую» квартиру (видимо, опыт с недвижимостью не помог).

Значит, есть близкие друзья, с облегчением подумала Ника, раз она смогла перекантоваться.

Лора под постоянным стрессом, она вся в долгах. Лора продаёт «люксовую квартиру» на Манхеттене, почти продала «люксовую квартиру» аж на Манхеттене, но банк… но клиенты… в общем, сделка сорвалась. У Лоры «по жизни» всегда так: облом. Адвокат прислал письмо — требует очередной взнос. А денег нет. И на психотерапевта тоже нет, зато есть бессонница, и без психотерапевта хоть с Бруклинского моста кидайся.

Лора прочно заняла место в углу дивана и в центре их жизни. Лорины проблемы множились, и Веронику с Романом втягивало в эту воронку. Нужно было переживать и чувствовать, ненавидеть и негодовать вместе с Лорой. Нужно было брать её с собой в гости («познакомьтесь, это моя одноклассница, мы встретились в метро…»). Нужно было жить её интересами. На свои не хватало ни времени, ни ресурсов. Лето шло к концу, ни на какой океан они не поехали. Лора обещала отдать деньги после развода.

Мелькают слайды. Одни проскальзывают и быстро исчезают, другие висят перед глазами словно проектор испортился. Лора с сигаретой что-то кричит в телефон. Она же в дверном проёме, на ней короткое платье-майка в полоску, голые загорелые плечи, голые восхитительные ноги. Следующая картинка: Лора в углу дивана, Роман в кресле напротив. В комнате висит молчание — плотное, насыщенное. Никто не заметил, как она вошла и тихо, словно это было важно, вышла. Никто из двоих её не видел, хотя они не смотрели друг на друга и молчали. Молчание хотелось раздвинуть руками, таким оно было плотным.

…Она бродила по музею Метрополитен и долго рассматривала портрет Филиппа IV, рыжего верзилы с пухлыми губами и длинным обиженным лицом. Принято восхищаться — не королём, а Веласкесом.

И что делать теперь, если ты дура набитая разводиться? Пойти по следам Одноклассницы? Хотя, может, ничего в комнате особенного не было, просто Лора рассказывала Роману что-то такое, что не смогла сказать в её присутствии. Но Лора молчала, как и Роман. А зимой, когда она без слов выставила ногу в расстёгнутом сапоге? Роман стоял на коленях, затягивая визжащую молнию, то и дело поднимая глаза, а Лора глядела сверху вниз и смеялась, и смотреть на это было почему-то неловко.

Вероника застёгивала сапоги сама. После этой молнии комната, наполненная напряжённым предгрозовым молчанием и чем-то ещё, чему не могла подобрать название, уже не казалась странной.

Она решила спросить открытым текстом. И — не сумела, но муж угадал невысказанный вопрос.

— Что ты себе напридумывала? Ничего не было, мы разговаривали! — кричал Роман. — Что тебя подкинуло? Мы с ног сбились: была — и пропала.

«Мы», «мы». Горящая на воре шапка, отчётливый запах палёного. Мы.

— Ну в самом деле. Нельзя же так. Я не знал, где тебя искать.

— Ничего особенного. Решила сходить в музей.

Голос не сел и не дрожал.

День кончился. Или кончилась жизнь?

Оставим Бруклинский мост и психотерапию Лоре. Жизнь продолжалась, только иначе, когда произносишь не те слова, смотришь не в глаза, а на собственные руки, на мебель, и делаешь то что всегда, но не то что нужно. Не фальшивишь, а играешь по другим нотам и другую пьесу. Жизнь, но другая. «Надо уметь прощать», — укоризненно покачала головой Алиса Марковна.

Значит, есть что прощать, и свекровь отлично знала.

Они разошлись без развода. На казённом языке процесс называется separation — сепарация. Как сливки от молока, как творог от сыворотки. И как невозможно полностью удалить сливки (какая-то часть их останется в молоке), так и им не удалось стареть по отдельности; оно и к лучшему. Невозможно развестись полностью, слишком близки они стали за общую жизнь: с общими привычками, словами, чувствами, как бы странно это ни казалось. Если зрела ссора, спасало молчание; подступающую ссору можно замолчать, затоптать, как разгорающийся огонь. И помогало чувство юмора.

Вот одноклассницу «замолчать» не получилось.

Оставшись одна, Вероника думала, как сложилась бы жизнь, если бы в тот день ушла не она, а Лора, но перед глазами вставала музейная галерея, капризное лицо Филиппа с его лепестковыми губами. Что случилось «по жизни» с Лорой, она не интересовалась. А стюардесса… случайное сходство. Бывает.

…итак, это третьи сутки пути. На часах одиннадцать, утро не кончается. Сама виновата: во Франкфурте перевела часы на европейское время, теперь полная чехарда. Хорошо, что взяла английский детектив — настоящий, докомпьютерной эры; лучше любого транквилизатора. Закладка на пятьдесят шестой странице, начало главы: “A new grave appeared, next to…”

Лучше бы не открывала. Забыть его в самолёте, затолкать поглубже в карман, под заученный припев стюардессы pleaseplease-don’t-leave-your-personal-belongings,, пусть кто-то другой обнаружит новую могилу на пятьдесят шестой странице. Потому что так именно случилось в прошлый приезд: от автобуса до кладбища, сквозь ворота, знакомые с детства, направо центральная аллея, незаметно сужающаяся в тропу. Вот и скамейка: пришла. Старый клён ещё зеленел, охраняя вечный покой, а в обе стороны протянулись густые кусты ограды. Скамейка — благо, чтобы не переминаться с ноги на ногу, как на нью-йоркском кладбище, где нет ни места ни времени для грусти или молчаливой неспешной молитвы; какая скорбь, если негде дать отдых усталым ногам.