Чтение онлайн

– Володел, князь. Но в Орде ныне взял верх мой лютый ворог, и я все потерял, а чтобы воевать с ним еще, я уже стар. Вот и приехал сюда на покой.

– Ну, в час добрый! И коли тебя здесь свои же татары не станут тревожить набегами, покой тебе будет. У нас тихо. Удельных князей так поприжали, что усобицы им и на ум не идут.

– Это и лучше, князь.

– Что усобицы вывели, то, вестимо, лучше. А вот, что прижали, в том хорошего мало.

– Так, ведь, если бы не прижали, были бы усобицы.

– Не скажи. Не в ту сторону ныне жмут. Вон при Ольгерде Гедиминовиче усобиц князья тоже не смели заводить, а жили вольно, по старине, никто их с отчих столов не гнал и в душу к ним с сапогами не лез. А ныне, коли ты вере своей изменить не хочешь, ты уже человек подлой [6] стати. Король Владислав пишет указ за указом: католикам пожалованья да привилеи, а православным урезки да утеснения. Ну, да что об этом говорить, – спохватился вдруг Хотет, сообразив, что развязал язык при чужом человеке, который может пересказать все Витовту. – Вестимо, не столь уж оно и плохо, только человеку всегда лучшего хочется, такова уж его натура. Ты лучше скажи: семья-то у тебя есть, али бобылем тут станешь жить?

– Есть у меня жена и два сына. Старший имеет в Орде хороший улус и большую семью, он там и останется. А молодший вместе с матерью невдолге приедет ко мне сюда.

– Только одна у тебя жена, царевич5 – с легким лукавством в голосе спросила Юлиана Ивановна.

– Одна, княгиня. Я всегда жил с одной.

– Будто и не по-татарски, – промолвил один из молодых бояр, уже слегка захмелевший. – Ежели закон и обычай дозволяют, почему не попользоваться?

– Прошу прощения, царевич, – вставил Михаил, очевидно, желая замять неловкость, – младшему сыну твоему, что сюда приедет, сколько лет?

– Годами он чуть молодше тебя, княжич, но на вид того не скажешь: росту он твоего, а в плечах будет пошире.

– Слушаю я тебя, слушаю, царевич, – прошамкал старый боярин, до сих пор не произнесший ни одного слова, – и все боле дивлюсь твоей русской речи. Николи не слыхал, чтобы татарин так чисто говорил по-нашему.

– Я многому учился и говорю на разных языках, – ответил Карач-мурза, – а на русском лучше других, ибо часто бывал на Руси и подолгу общался с русскими.

– И все же дивно мне это, – не унимался боярин. – Да и голос твой я, будто, колись слыхал.

– Ну, это тебе, Федор Семенович, от вина примстилось, – сказал князь. – Ведь ты из Карачева, почитай, во всю жизнь не выезжал, а царевич тут впервые.

– Да, вино у тебя крепкое, Иван Мстиславич, – поднимаясь из-за стола, промолвил Карач-мурза. Он решил, что благоразумней будет уйти, пока старик, несомненно помнивший его отца, не слишком воскресил в памяти прошлое – Пора уж и мне на отдых, притомился в пути изрядно и досе не отошел.

– Побудь с нами еще, царевич, – сказал князь. – Куда тебе спешить? Ну, поедешь на Неручь днем позже, какая в том беда?

– В том беды и впрямь не будет, но вот стар я стал, это беда! Не токмо на бранном поЛе, но и за веселым столом не тягаться уж мне с молодыми. За привет и за ласку тебе, Иван Мстиславич, спасибо, а тебе, княгинюшка, за отменное угощение. Чаю, еще не однажды свидимся.

На следующий день, едва рассвело, Карач-мурза, взяв с собою своего старшего нукера Нуха, который верно служил ему уже много лет, выехал из города и направился в Кашаевку.

С той поры, как довелось ему побывать там в молодости, он ничего не слыхал о семье Софоновых, но память о ней хранил крепко. Стариков он не рассчитывал застать в живых, ведь им ныне было бы мало не по сто лет, но кто-либо из сыновей еще мог жить, да и Ирина тоже… Желание узнать о судьбе сестры и заставило его предпринять эту поездку.

«Ее–то в Кашаевке нету, – думал он, приближаясь к усадьбе. – При такой красоте, вестимо, давно вышла замуж снова и живет где-либо своей семьей, коли еще жива. Но тут о ней беспременно что-нибудь знают».

Усадьба стояла на месте, и в ней даже мало что изменилось, только дом совсем почернел, да липы возле него так разрослись, что тенью своею закрывали почти полдвора.

– Кто у вас тут хозяин? – въехав во двор, спросил Карач-мурза у стоявшего подле крыльца паренька.

– Как кто? Вестимо, родитель мой Павел Михайлович.

– А тебя самого как звать?

– Меня-то? Мишкой кличут.

– Так вот, Мишка, доведи-ка отцу, что гость приехал, а имя свое сам ему скажу.

Минуты три спустя на крыльцо вышел богатырского сложения мужчина лет под шестьдесят, с сильной проседью в бороде.

– Не узнаешь меня, Павел Михайлович? – спросил Карач-мурза, слезая с коня.

– Будто не признаю, – вглядываясь, ответил хозяин. – Да и не было у меня, кажись, знакомцев татар.

– А боярина Снежина ты помнишь, с которым на сохатого когда-то ходил?

– Мать честная! Да неужто это ты, Иван Васильевич^! – вскричал Софонов, сбегая с крыльца и сжимая Карач-мурзу в объятиях.

Час спустя они сидели в трапезной за столом в кругу семьи Павла Михайловича, и Карач-мурза уже успел поведать о том, почему он очутился в этих краях.

– Ну вот и ладно, – промолвил Софонов, – будем, значит, почти соседями. Я тот край добро знаю. Ты бери землю по Неручи, там будет получше: место ровное, не столько болот и оврагов, да и смерды кое-какие есть, а на Рыбнице пусто. Да коли будет надобна тебе какая помога, только скажи! Ведь мы знаем, какой ты боярин Снежин, – покойница мать нам открыла твою тайну, взявши с нас клятву, что из семьи нашей сказанное ею не выйдет. Клятву свою мы блюдем, однако теперь зачем тебе таиться? Князь наш ноне ничто, он Витовта боится, как черт креста, и коли ты с Витовтом хорош, так он еще и тебя бояться будет. А ежели тут одному-другому сказать, что ты сын князя покойного, всеми любимого Василея Пантелеевича, каждый почтет за великую радость тебе в чем ни есть пособить!