Чтение онлайн

Как-то он приехал уже к Борисковым на дачу мае, привез хороший коньяк, закуску, попросил: "Давай, Серега, сядем-ка в саду, не хочу я в доме. Ящики какие-нибудь придумай, или табуретки…" Они устроились под цветущими яблонями, хорошо посидели, осыпаемые белыми лепестками. Это был последний раз, когда он видел. Куда-то он исчез.

Вроде и не умирал. Дядя Коля был двоюродным братом отца Борискова.

Виктоша его просто обожала.

А года два назад на том же кладбище, где теперь лежал Геныч, только с другого края хоронили еще одного одноклассника Вовку

Талызина. Парень был далеко не отличник, хулиганистый, но по жизни человек очень хороший. Жил он в деревне Покровке недалеко от города и каждый день ездил в школу и из школы на автобусе по проездной карточке. Борисков уже потом во взрослой жизни много раз проезжал эту деревню на машине – ехать оттуда до города было всего-то минут десять, – а тогда казалось, что Вовка живет очень далеко. У них там, в деревне, был сельский клуб под стандартным названием "Колос", где в будни иногда показывали кино, а по субботам были танцы, на которых происходили жесточайшие драки. Отлупленных выносили за руки и за ноги и тут же складывали, или же скидывали их в заросли крапивы и полыни за клубом. Но главные бои развертывались сразу после окончания танцев на ближайших улицах – выяснялись отношения. Это было что-то вроде традиционного местного спорта. Борисков с

Талызиным всегда были в дружеских отношениях, но сразу после школы пути их разошлись. Борисков только однажды его случайно встретил где-то в стельку пьяного.

Потом знакомый мент рассказал, как все было с Вовкой, то есть, как эксперт все описал в деле. Они с приятелями сидели у него дома за столом, пили, затем отчего-то разругались, и один ткнул его вилкой в горло. Вовка и боли поначалу не почувствовал по пьянке, рукой отбил

– четыре глубокие царапины засочились кровью. Он вскочил, пытался убежать от них – все пятки у него были в крови. Лысина так и сверкала. Потом они его свалили на пол, прыгнули ногами со стола на лицо и проломили переносицу.

Года три назад однажды позвонил другой товарищ по школьному детству Коля Мандрыкин. Вот он действительно попал в страшную историю. Его дочку, учившуюся на первом курсе института и жившую в общежитии, посадили на героин. Из дома стали пропадать вещи. Он конечно сразу забрал ее из института и запер дома. Он одно время пытался вообще не выпускать ее из дома, с криками и скандалами запирал ее в квартире на ключ, но она спускала с балкона нитку и ей внизу привязывали "герыч" и шприц, и она его к себе затаскивала в окно. Пока в долг. Торговцы наркотиками даже приходили к нему требовать ее долги. Оказывается, весь, в общем-то, небольшой городок был пронизан системой, накрыт сетью сбыта, на которой кормилось куча народу. Это был целый слой населения, которые знали друг друга, тут же узнавали себе подобных среди любой толпы. Такой наркоман приедет в любой город России и тут же достанет дозу. Он каким-то образом мгновенно узнает, где ее можно купить. Мандрыкин считал, что их надо всех убивать, и, казалось бы, действительно, чего их жалеть – бесполезные, злые люди. Будучи токарем, он даже переделал газовый пистолет под боевой. Говорил незвязно: "Издалека из него, конечно, не попадешь, а с близи, в упор – без проблем! А если будут менты задерживать, говорил, подорву себя гранатой. Это – как зараза, опухоль, они убивает все, к чему прикасаются. Общество начинает гнить. Вчера видел, как наркоманы на улице отобрали у девчонки мобильный телефон, толкнули, ударили головой о стену. Потом побежали в темноту парка. Их всех надо убить. Они все заражены! Происходила какая-то вахнакалия преступного мира: сутенеры, бандиты, рэкетиры, воры, наркоманы. С чего это они вдруг свободно ходят по улицам?" -

Его буквально трясло. Дочку Мандрыкина тогда устроили в наркологическую лечебницу, и что было дальше, Борисков не знал и спрашивать боялся. Предпочел быть в неведении.

А из девчонок Борисков однажды летом встретил на рынке лишь Иру

Варапаеву. За двадцать пять лет из просто крупной и веселой девчонки она превратилась в огромную накрашенную бабищу с большими грудями, которые, если бы не лифчик, отвисали бы, наверно, чуть ли не до колен. Замечательная была женщина. Как-то однажды уже лет через десять назад они с ней покувыркались очень даже неплохо.

Кстати, окончив школу, Борисков, в общем-то, быть врачом поначалу вовсе и не собирался. Он даже записался на подготовительные курсы в электротехнический институт и регулярно посещал их, проживая в это время в родственников на Петроградской. С факультетом он никак не мог определиться, и еще никак не мог сфотографироваться, поэтому и документы не сдал. В конце июля, случайно проходя мимо Первого медицинского, зашел туда и вдруг неожиданно для себя сдал документы.

Мыслей и мотиваций своих по этому поводу он теперь совершенно не помнил. Все получилось несколько случайно. Экзамены тоже сдал без проблем.

Кто-то из ребят как-то ему на это попенял: "Вот ты, Серега, не по призванию пошел в медицину, а вот я – по призванию!" Иногда Борисков думал, что пойди он в другой институт, скажем в ЛЭТИ, то есть вовремя тогда сфотографируйся, жизнь его была бы совершенно другой.

Он мог бы стать программистом, зарабатывать приличные деньги, он никогда не встретил бы Софьи, Киры и наверняка был бы теперь женат на другой женщине. Однако поступил он именно в медицинский.

Потом был бесшабашные первый и второй курсы, закадычные тогда друзья-приятели Дима Оленев, Андрей Салтыков, потом стройотряды, другие друзья, поиск любви. Второе институтское лето Борисков провел в стройотряде в Северном Казахстане. Ехали тогда в Казахстан специальным эшелоном и как-то уж очень долго. С каждым днем все сильнее жарило солнце. В одном городке стояли чуть не полдня, даже сходили там в кино. Отряд стоял в селе Николаевка. Строили там школу. Борисков приехал туда с длинными, чуть ли не до плеч, волосами, но в первый же день его послали работать на растворо-бетонный узел, и от цементной пыли и пота волосы его на голове к вечеру буквально закаменели, как каска, он даже голову не мог почесать и ему пришлось в тот же вечер постричься наголо.

Сильные, несущие пыль ветры, жара, мухи, запах коровьего навоза – таким запомнилось то лето. Помниться, в какой-то день случилось полное солнечное затмение. Они наблюдали его сквозь закопченные кусочки стекла. Было странно видеть, как на землю посередь дня опустились настоящие сумерки. Душными ночами ходили купаться на карьеры, прыгали с высоты в воду. Борисков прыгать вниз головой не рисковал, а были ребята, что сигали со скалы ласточкой. А прыгать приходилось в темноту, вроде как должно было быть очень глубоко, но

Борискову все равно было боязно. Он сиганул "солдатиком", да и то падал с замиранием сердца. Было очень темно, назад шли по дороге чуть ли не на ощупь.

В один из выходных дней собрались идти за грибами в лес на сопки.

Идти со всеми за грибами им с Вовкой Колпачевым был лениво. Решили и не ходить. Залегли спать на стогу. Ярко светило солнце, небо было пронзительно голубое. Это был один из счастливых моментов жизни.

Проснулись, когда услышали в отдалении голоса. Из Казахстана возвращались тоже на поезде. После отвальной целый день отпивались кумысом.

Из таких поездок в стройотряды были вынесены интересные впечатления, одно из которых состояло в том, что оказывается в стране царит полный бардак.

Все эти два года что-то в Борискове неуклонно менялось. Что потом были какие-то два года – не заметишь как и пролетают, а тогда это было очень много. Это был важнейший период жизни, становления. Ты проверяешься, кто ты такой есть на самом деле. Жил сначала на съемных квартирах, а потом в общежитии с негром из Ганы – Томасом.

Томас считал себя старожилом, а значит хозяином комнаты и пытался наводить дедовщину. Такие ввел порядки. Борискова поселил в глубине комнаты – у входа, сам жил за ширмой, где окно. Часто приводил к себе девок, всю ночь они шумно трахались, мешали Борискову спать и заниматься. Постоянно происходили и другие мелки стычки. Наконец,