Врата «Грейвз»
Шрифт:
Адриана передала мне верхнюю, а следующую взяла сама. Они оказались блокнотами, заполненными странными, неразборчивыми записями. Наверняка это и были пропавшие дневники Гассмана. Аккуратно перелистывая страницы, я увидел, что Алиса, возможно, была права насчет того, что их почти невозможно прочесть.
Адриана пришла к тому же заключению:
– Вы можете здесь что-нибудь разобрать, Чарльз?
– Не буду даже и пытаться, пока не посплю, – сказал я. – Я замерз, у меня болит живот, и я устал как собака.
– Как вы можете думать о сне? Вот же дневники, Чарли! Они могут нам все рассказать.
– Даже если бы они не были зашифрованы, Адриана сейчас я не в том состоянии, – сказал я, стягивая свитер. – О-о, – простонал я.
На моей рубашке выступило кровавое пятно размером примерно с ладонь.
Адриана уронила дневник, который держала, и расстегнула на мне рубашку. Повязки под ней были липкими.
– Лягте, Чарльз, – сказала она, снова потянувшись за ножницами. Через несколько секунд мы смотрели на кровь, сочащуюся из раны. – Вы кое-где порвали швы, Чарльз, вот и все. Большинство из них на месте. Думаю, с вами все будет в порядке. И у вас идет кровь со спины – немного больше, чем спереди. Вы чувствуете рану?
– Теперь болит. Она напоминала о себе и на кладбище.
Она рассмеялась, глядя на растрепанного пациента, растянувшегося на кровати.
– Ваша взяла, Чарльз. Сегодня читать не будем.
Глава 21
Когда врач совершает преступления, он опаснее всех прочих преступников. У него крепкие нервы и большие знания.
21
Пер. Н. и М.Чуковских.
23 апреля 1907. Месмер был в известной степени прав. В должных условиях гипнотизер-экспериментатор действительно полностью доминирует над волей пациента. Это я уже убедительно продемонстрировал на четырех объектах – но только на четырех из семнадцати, которыми регулярно занимаюсь. Далеко не все пациенты поддаются гипнозу (я убеждался в этом не раз), но немало таких, кто поддается. Для меня не существует вопроса, что те, кто может быть введен в транс, полностью подчиняются указаниям, которые я даю им.
Однако эти четверо демонстрируют нечто совершенно иное, нежели другие. Наверное, никто не поверил бы мне, если бы я поделился своими наблюдениями ранней стадии экспериментов, но я убежден, что эти четверо готовы сделать абсолютно все, что я прикажу. Их собственные личности настолько ущербны, что они достигают такого уровня транса, в котором у них совершенно не остается ни собственной воли, ни личности, ни, возможно, памяти. Я пока не могу предположить, какую выгоду это может принести моим исследованиям. На данной стадии для погружения пациента в транс требуются длительное время и близкий физический контакт. Видимо, нужно вплотную склоняться к пациенту и оставаться столь близко, пока говоришь с ним.
Мне потребовалось не менее часа, чтобы понять, что дневники написаны вовсе не шифром. Они былина немецком, как и решила Алиса, но трудными для чтения их делала готическая графика В 1870-х годах в Германии была изменена графическая система. До того времени буквы писались иначе, и, кроме того, разные образованные носители языка писали по-разному. Большинство немецких текстов, написанных до 1870-х годов, современный читатель почти не может прочитать. Я никогда таких текстов не видел и только смутно помнил, что слышал об этом от отца.
Доктор Гассман получил начальное образование до перехода на современную систему письма. Высшее образование он получил в Шотландии, и в течение своей взрослой жизни ему редко выдавалась возможность поговорить по-немецки. Он публиковал книги по-немецки уже после того, как современная графическая система получила всеобщее распространение, и, стало быть, пользовался современным шрифтом. Однако в частном дневнике он пользовался старой графикой. Алиса, вероятно, была права: он поступал так из соображений секретности. Многие его коллеги, возможно, и читали по-немецки, но вряд ли смогли бы разобрать старый шрифт.
Чтобы переводить его дневник, я должен был пройти три стадии. Сначала мне надо было прочитать каждое слово. Затем я записывал слово обычной графикой. Наконец, набросав фразу вчерне по-немецки, я переписывал ее по-английски. Когда я постепенно привык к почерку Гассмана, дело пошло проще и быстрее. Адриана не читала по-немецки и знала только несколько немецких фраз, поэтому ей приходилось терпеливо ждать перевода каждого кусочка. На каждой странице дневника было примерно сто пятьдесят слов, и ее расшифровка занимала у меня тридцать – сорок минут. Запись двух абзацев от 23 апреля 1907 года, например, я переводил целых тридцать пять минут.
Каждый из трех блокнотов состоял из сотни толстых страниц, и каждый лист был исписан с двух сторон. Все кроме двадцати последних страниц, были заполнены. Пока я трудился, Адриана подсчитала, что мне потребуется по меньшей мере месяц, чтобы справиться с этой работой.
– Просто просмотрите дневник, Чарльз. Не переводите все подряд. Читайте только затем, чтобы понять, о чем он пишет. И лишь если попадется что-то особенно интересное – переведите мне.
– Я не могу быстро читать архаичный немецкий, Адриана. Мне вообще трудно его читать.
– Что ж, но хотя бы не записывайте. Просто вникайте в главные мысли и потом рассказывайте мне, – настаивала она.
Я попытался прочитать абзац по-немецки и осознать его, опять же по-немецки, не записывая. Потом я попытался пересказать его по-английски:
– Двадцать пятого апреля он работал с женщиной по имени Клэр. Возможно, это была Клэр Томас, которую убили. Он смог заставить ее дойти до крыла администрации и вернуться под умеренным дождем без зонтика. Он заметил, что, когда кто-то заговаривал с ней, она не отвечала. Он называет двоих людей, которые с ней разговаривали. По его приказанию она дошла до своей палаты и принесла сухую рубашку. Затем она переоделась в другую одежду в его кабинете, все еще будучи в трансе. Когда он вернул ее в сознание, она ничего об этом не помнила.
– Хорошо, Чарли. Вы справились с целой страницей меньше чем за шесть минут. Займитесь следующей. Кстати, доктор Гассман был довольно похотливым старичком. Не думаю, что переодевание у него в кабинете было так уж необходимо для научного исследования. – Но Адриана не забывала и о времени. – Вы прочитайте следующую страницу и расскажите мне о ней. Я засеку время.
Когда я перевел очередную страницу, Адриана поделилась со мной своими подсчетами:
– Чарли, у нас все еще остается работы дня на три, если вы будете пересказывать каждую страницу. Быстрее вы читать не сможете, но, если я не буду слушать большую часть, мы сэкономим время.