Вражда

В «Одеоне» мсье Оффенбах дирижировал представлением «Прекрасной Елены», услаждая цвет маэнской публики своим волшебным мастерством. А как его встречали. Редкий индийский раджа столь величаво и торжественно возвращается с охоты на тигров - море живых цветов на вокзале, духовой оркестр кадетов мореходной школы! Целая процессия кабриолетов и колясок сопровождала маэстро до гостиницы.

О, в Маэне умеют принимать высоких гостей. И гонорары здесь солидные. Королевский золотой талер уважаем всюду, куда доплыли корабли цивилизованных наций и куда долетели снаряды их орудий, посланные меткими бестрепетными комендорами. Говорят, что дирекция «Одеона» намерена пригласить божественную Аделину Патти, а может быть, самого синьора Верди для постановки «Травиаты». Через год здесь зазвучит сопрано виртуозной итальянки, и мы увидим ее в роли Виолетты! или Верди покажет нам «Аиду»?., от предвкушения захватывает дух. Пока утешимся парижской опереттой и веселенькими водевильчиками Поль де Кока.

Гертье через театральный бинокль изучал ножки Елены. За этими тряпками ни черта не разглядишь. Какая-то новенькая этуаль, содержанка Рахмана. В каком притоне Рахман ее отыскал? Златокудрая, как же… сорвать парик - окажется чернявой. Гертье взглянул в программку - «сьорэнн Мальвина Хансен». Лоретки и камелии - через одну Мальвины.

–  Он прятал ее у себя в поместье, - скабрезно нашептывал тем временем всезнайка Бабель, наклонившись к уху младшего приятеля.
– Начинала на острове Свейн, шоколадницей, потом позировала в Академии искусств самому…

Услышав известное имя, Гертье поднял брови: «Неужели?!.»

–  …тут вдруг голосок прорезался. Возомнила о себе, стала искать богатенького покровителя, Рахман ее и сцапал. Теперь выпустил напоказ - вот, мол, чем владею.

Рахман, разумеется, расположился в бельэтаже. Гертье и его смерил испытующим взором бинокля. Надо полагать, у хозяина певички манишка и манжеты не съемные, а под жилетом - не голое брюхо, а сорочка из лучшего батиста. Перстни на волосатых пальцах, одутловатое застывшее лицо Будды.

Лицезрение Рахмана повергло Гертье в завистливую, злобную тоску. Сегодня он подписал вексель на пятьсот талеров, предъявив отцовскую доверенность, где собственной рукой Гертье были выведены слова:

и подпись батюшки, и дата. Печать нотариуса спроворил Бабель, знавший в Маэне все входы и выходы. Как же Бабелю не хлопотать! им предстояло вместе тратить денежки. И часть из этих пяти сотен уже ушла на уплату самых неотложных долгов.

Что прикажете делать, если отец родной промотал состояние Валлероденов, с шиком разъезжая по всемирным выставкам и игорным домам? На те гроши, которые с кряхтеньем скряги выдавал Гертье банк, можно лишь снимать квартиру на окраине и столоваться в матросской харчевне. А платье? А досуг, приличный не просто дворянину, но человеку, в чьих жилах течет 1/64 королевской крови?!. Любой знаток родословных из герольдии подтвердит, что Гертье - потомок великой княжны и коннетабля в шестом колене!

Наконец, учеба в Кавалерском корпусе. Кавалькор - университет для благородных юношей. Курсантам Кавалькора полагается повесничать, кутить, знать толк в шампанском и девицах-шансонетках, драться на дуэлях с гардемаринами и лупить студентов третьего сословия. Да, еще надо изучать механику и философию.

Гертье подумывал об отъезде в колонии. Сейчас деньги в кармане, а завтра вексель предъявят к оплате. Граф-отец крут на расправу. Лишить наследства не посмеет (нечего лишать!), но проклянет и отдаст банку распоряжение: «Кавалеру Гертье не платить ни цента!» Само собой напрашивалось решение - уплыть за линию экватора. Записаться под чужим именем в Восточную Его Величества Компанию, перетерпеть морскую болезнь и, разбогатев, вернуться лет через двадцать, как раз к батюшкиным похоронам.

Заодно отпадет необходимость соблюдать брачное обязательство, тем более не он его давал. Это феодальный пережиток - совершать помолвку мальчика с девчонкой. Что за нелепая традиция - сводить троюродных сестру и брата, добившись от церкви разрешения на брак! И год за годом устраивать им подневольные свидания, чтоб нареченные глядели друг на друга исподлобья, обоюдно терзаясь сознанием - «Как ужасно - ведь это мой будущий муж!», «Это моя, черт побери, жена!..»

С другой стороны, женитьба на Атталине могла стать для Гертье подлинным Эльдорадо. За ней давали сто пятьдесят тысяч золотом, четыреста привилегированных «адмиральских» акций Восточной Компании, земельную ренту в пять тысяч, имение с парком, конюшнями и штатом слуг… Только руку протяни и скажи у алтаря «да».

«Все так женятся, - поучал Бабель, искушенный в марьяжных делах.
– Не зевай, хватай - само к тебе идет! Чего теряться? Разве тебя заставляют безвыездно жить в имении? Исполнил супружеский долг, ха-ха, на поезд - и сюда! С такими деньгами полсвета объездишь, а она пускай наследников растит!»

Но Гертье было достаточно вспомнить совершенный и холодный профиль Атталины, ее ровный бесчувственный голос и неподвижные глаза, чтобы его неудержимо повлекло к продажным девкам. Вырастили, называется, завидную невесту! Прежде она была худой и угловатой, но живой и непосредственной, а стала чем-то средним между Спящей Красавицей и Снежной Королевой. Поцелуем не разбудишь и слезами не смягчишь. Брак с Атталиной рисовался Гертье чем-то готическим и роковым, вроде обручения с Венерой Илльской по новелле мсье Мериме.

–  Бабель, давай напьемся после оперетты!
– буднично предложил Гертье.
– В дым, в прах; я хочу превратиться в животное…

–  Охотно!
– поддержал его приятель. Он знал дорогу к Цирцее, обращающей мужей в свиней. Постоянно шныряя по этой тропе то туда, то оттуда, он отчасти утратил облик, данный человеку Богом, и выглядел почти дозревшим до скотства. Наливные щеки его цвели томатным румянцем, маленькие глаза горели беспутством и похотью, словно фонари у входа в бордель, на уме вечно были фривольные мыслишки, отвислый нос пьяно и жирно блестел салом, а толстый язык то и дело облизывал пухлые губы. На галстуке Бабеля виднелись пятнышки соуса, искусно прятавшиеся в узоре ткани. «Мой Фальстаф!» - говорил Гертье, словно давая другу титул. Тот охотно принимал прозвище, даже требовал орден в придачу к новому званию. Знаменитый брелок Бабеля в виде аметистового сердца всегда вызывал у куртизанок взрывы хохота, когда кутила доставал прозрачное лиловое сердечко и, целуя его, приговаривал: «Ну-ка, сделай чудо - спаси меня от пьянства!»