Шрифт:
Штрих
Смотрю на очертания стен Теночтитлана, и думаю – жарок ноябрь в этих широтах.
Древний край упрямых богов. Чужая земля с незнакомой травой, примятой нашими бывалыми каблуками.
Белые люди вернулись с востока. В руке у нас крест, а в сердце царит неуемная жажда наживы. Так, кажется, скажут. Может, не скажут.
Лицо ацтека из пасти ягуара. Глупое лицо, клыки над бровями. Странные обычаи.
Мой друг Эрнан в скромном кафтане. Строг и величествен.
Начинается встреча. Ацтекские вожди (сверлящие взгляды, черные очи) и аскетичное воплощение бога войны Уитцилопочтли, наш современный Кетцалькоатль.
Кетцалькоатль… как название исландского вулкана. Интере-есная аналогия. Поинтересоваться бы на досуге.
А фитиль уже тлеет. И я поворачиваю аркебузу медленно-медленно, преодолевая сопротивление необычайно густого воздуха.
Прости-прощай, конкистадор!
Пуля выползает из дула, как пчела из улья, плывет в сторону успевшего ужаснуться Кортеса. Медленно-медленно…. Долетит ли? Долетит. Прости-прощай, конкистадор.
Бросаю аркебузу и…
просыпаюсь,… погружаюсь,… пробуждаюсь.
Очнулся на волне сумбурного шума – шума, присущего привокзальным базарам, сплетенного из автомобильного гула, хрусткого звона трамваев, дробного ритма железной дороги и, конечно, из тысячи женских, мужских, детских, наивных, призывных, веселых, сердитых и хриплых, разных акцентов людских голосов. Среди витрин в сонме солнечных отражений шагаю, шаркая, к выходу.
У входа-выхода на рынок неподвижной точкой в эпицентре урагана неизменная старушка с кипой газет и журналов. Сотни раз я здесь бывал, проходил, покупая прессу, и видел тысячи изданий и тысячи названий, а старушка всё та же, и всё тот же заискивающий, просительно-вопросительный, немного детский даже взгляд.
Беру газету. «Федеральные новости». Что это значит? Новости от Фёдора? Или о Фёдоре? Знавал я одного Федора – так себе царь. Это потом, а вот сейчас… такая должна быть синяя будочка. Как её? Ларок, по-моему. Вон она! Пломбир есть? Есть! Есть еще какие-то вечные ценности!
А теперь через дорогу, напротив, в парк.
Парк Памяти – ели, как стрелы; вечный огонь. Кому посвящен?
Медикам, погибшим в борьбе с эпидемиями. Достойно.
А вот и лавочка, где нерадивый ученик забыл географический атлас. Сажусь на лавочку, кусаю пломбир, листаю атлас до карты мира.
Никакой Ацтекии нету. Штаты и Канада в Северной Колумбии, в Южной – всё та же Бразилия. А с этой стороны Британия ужалась, Польша сократилась, Россия, Филиппины. В общем, как обычно – обыденно и скучно. А чего я хотел?
Чего бы я хотел? А хотел бы я просидеть на этой скамейке до сумерек в полном одиночестве, чтобы никто не подошел. Вдыхать, и наполнятся до пяток пылью и грязью, пока здешний воздух не станет безвкусным и незаметным. А потом пойти гулять по городу, вглядываясь в каждый сантиметр дорог, привыкая к этой нелепой современности. Смотреть на окружающих, на их жесты и мимику, примеряя лица на себя, сливаясь, мимикрируя. А дальше по ситуации. Мне в данном случае всего-то двадцать семь. Жить… Да уж.
Смотрю газету «Федеральные новости», немного волнуясь.
Итак, президент России (Кто?!!) встретился в Кремле (А что не в столице?) с послом Франции… Увеличен объем экспорта пресной воды… (Дожили! Полвека назад нельзя было умнее быть?)… Радикальный исламизм…(Опять!?). По заявлению российского сенатора… (Ну хоть что-то нормальное. Сенат, значит есть). Саратовский губернатор… (Во-от! Тоже хорошо – губернатор. Вопрос, откуда президент и где, понимаешь, государь?). Курс монгольского юаня к венецианскому дукату… (это само собой). Футбол… (Это уже было, но не думал, что опять будет. Глупая игра. Вот, метание копья, это да!).
Под газетой появились маленькие кроссовки. Кстати, гениальное изобретение. Более удобной обуви не встречал.
– День минус девять, предрожденный! Приветствуем вас.
А почему во множественном числе, если ты одна? Девушка…. Боже мой! Девочка совсем, лет пятнадцать. Аллигатор, однако, гурман. Интересная девчонка. Стройная, как молодой тополек, светленькая, глаза немного раскосые, как у парфянской рыси.
– И я приветствую тебя, прекрасная незнакомка, живущая до первой звезды, – со всей почтительностью здороваюсь, поднимаясь со скамейки. Дама, всё-таки. Хоть и мотылёк. – Как там Аллигатор живёт – не живёт? В хорошем ли настроении?
– Мэтр ждет вас, предрожденный, – сухо говорит она с напускной официальностью, а голосок-то звонкий, девчачий.
– Пошли. Только я еще одну мороженку куплю.
– Это невозможно, денег у вас больше нет. Следуйте за мной.
Тонкая шея, сквозь легкую ткань – острые лопатки. Гибкая фигура, в которой есть нечто хищное и в то же время притягательное.
В этот раз едем на автомобиле. Парфянская рысь свернулась клубком на переднем сидении, я – сзади, пытаюсь вспомнить, как опускается стекло. Водитель в темных очках, не произнеся ни слова, повернул ключ в замке зажигания.
Уличный макияж жизни тихого городка, корявый мирок. Люди. Они бегут через дорогу, они стоят на тротуарах. Они разные, при этом одинаковые. И остается им девять дней. Что они сделают, если узнают. Не поверят?
Представляется банальность: человек узнавший, что остается ему жизни девять дней, вдруг меняет свое поведение и либо рьяно созидает, либо фанатично разрушает в меру своего таланта или порока. Несколько дней – ограниченный срок. Иначе, как будто, срок бесконечен. Девять дней, девять лет, или девяносто… есть ли разница? Но человеку лишь бы не знать, лишь бы не знать.
Мы знаем.
Остается девять дней, если мы не найдем развилку.
А мы найдем, ибо за нами вечность. Мы не рождались.
Особняк красного кирпича – нора Аллигатора.
Крыльцо в три ступени, стеклянные двери. Гостиная с мебелью прошлых столетий. Книги на полках. Множество книг определенной тематики. Прихоть хозяина – коллекционировать произведения об изменении хода вещей, о так называемых «попаденцах». Что ж, а конструктор Сикорский мог бы собирать сказки, где упомянут ковер-самолет.