Чтение онлайн

— А еще, — говорит он, — мы купили ящерицу!

Я чувствую, как при всем своем миролюбии я начинаю жаждать крови.

— У тебя были новости, — напоминаю я, — ты хотел рассказать мне что-то невероятное.

— Да! Точно! Ну…

На заднем фоне я слышу какой-то шум и треск. Он говорит:

— Мы превратили твой шкаф в кабинет!

И тут трубку берет мой самый рукастый парень.

— Мы хотели порадовать тебя! — Его голос дрожит от напряжения.

— Работали всю ночь напролет! добавляет мой самый накофеиненный парень.

— Теперь у тебя есть стол, на котором ты можешь держать свою кружку, — говорит мой самый высокий парень, — только не ту, на которой написано «Любимая кружка». Никто не знает, куда она делась. Не спрашивай о ней.

Я слышу, как они обхватывают друг друга руками, прижимаются друг к другу щеками, зажав трубку между собой, точно ветчину в сэндвиче. Я слышу их гордость и что-то еще. Гадаю, кто будет пользоваться столом, пока меня нет, и вообще будет ли кто-то им пользоваться. Станет ли домашняя ящерица разгуливать по нему в это время? Нет, дело не в столе, дело в проекте. Я слышу шутки, появившиеся тогда и понятные только им — но не мне. Это как вечеринка-сюрприз, на которую забыли позвать того, для кого сюрприз устраивался. Они вспоминают, как покупали пончики, выбирали украшения. Пиньяту, воздушные шарики. Вечеринка набирает обороты, а тот, ради кого она устраивалась, уже и не важен.

— Ты рада, что у тебя будет свой кабинет? — спрашивает мой самый любимый парень.

— Конечно. Это так мило. Честно, очень-очень мило. У меня нет слов. Вы клевые, парни.

— Теперь у тебя есть стул, и лампа, и подставка для бумаг! — говорит мой самый любимый парень. — И даже стакан для ручек!

Мой шкаф размером примерно с квадратный метр, моя тайная комната за фальшивой дверью. Загляни в любого человека поглубже — и обязательно найдешь там такой вот скрытый ото всех закуток, где как раз и живет душа. Мою душу теперь превратили в офис.

— Что еще? — спрашиваю я своего самого любимого парня.

— Еще, — говорит он, — вчера заходила та тетка, у которой ты работала. Она забрала твою обувь. Не всю. Сказала, что ты до сих пор не вернула ей ее сапоги. Она знает, что ты натянула их на свои неблагодарные, чудовищные, уродливые и подлые ноги. Я цитирую. Потом она заплакала, и мы предложили ей чай, налили в твою «Любимую кружку», посадили в кресло, она скинула свои мокасины и забралась туда прямо с ногами. Она перетрогала все твои книги на полках. Рассказывала, что теперь у нее работает новая девушка, которая очень бережно относится к ее обуви и вообще аккуратная. Она похвалила твой чай, а потом жахнула об пол твою «Любимую кружку». Она была в ужасном состоянии, так что мы позволили ей украсть несколько пар твоих башмаков. Зато в кабинете стало больше места.

— Что еще?

— Мы выбросили наши старые джемперы — они совсем свалялись, стали никуда не годные. Мы их ненавидим. Теперь мы носим джинсовки. Мы выбросили старую сумку, набитую другими сумками и всякими полиэтиленовыми пакетиками внутри бумажных пакетов. Выбросили юбку с разрезом — она совсем разошлась по швам. И из дальнего угла выкинули большую коробку с каким-то пеплом.

Я бросаю трубку и вскидываю руки к небу. Я бросаюсь в многодневное бегство. Я выбрасываю одну ногу перед другой, и руки мои бросаются то вперед, то назад. Я отбрасываю даже саму мысль о сне, но ожерелье на моей груди горит и жжет шею. Председатель бросается в бегство вместе со мной. Мы бежим через общественные пляжи, в центр города, через лес, через ручей, прямиком к зданию, выглядящему очень надежно, никаких завлекалочек и бессмысленных украшений, никаких хлопушек и колокольчиков, никаких знаков, знамений и приветственных табличек. Я поднимаюсь по ступеням и захожу в агентство для беглых временных.

Первую Временную привлекли ко множеству разных проектов.

— Сожги этот куст, — приказал один бог, и она это сделала.

— А теперь верни этот куст, словно он и не горел никогда, — сказал другой бог, и она познала каторгу выполненных и отмененных заданий, грубых созданий и рассозданий земли.

— Сделай что-то такое, что вряд ли вообще существует, — сказали боги.

Первая Временная слепила воедино нечто невероятное, незаменимое.

— Кого-то, — поправила она их.

— А теперь смотри, как оно угасает, — сказали боги, и она взяла создание за крыло и смотрела, как оно сияет, затухает, исчезает.

Когда я была маленькой, моей работой было поддержание порядка дома. Я мыла полы и вытирала с полок пыль, только наоборот: вначале пыль, потом палы. Даже ребенком я понимала, что пыль с полок не должна падать на свежевымытый влажный пол. Я убирала свои игрушки и кукол, снимала их с полок и ставила обратно. Снимала и ставила. Я научилась готовить грудинку под соусом и научилась есть ее. Мать показала, как держать приборы и правильно нарезать мясо — вдоль волокон. «Маленькими кусочками, а то не прожуешь», — приговаривала она.

Квартира пахла праздником. Я убирала посуду за матерью и ее парнями — каждую ночь разными, я мыла посуду в горячей воде и ставила ее на полку У раковины. «Очень хорошая девочка», — приговаривала мать.

По вечерам она укладывала меня спать и рассказывала истории на ночь. «Был хранитель списка Доноров, — говорила она. — И уничтожитель этого списка. Были маркетинг, сбор пожертвований и фандрайзинг. Было слишком поздно работать слишком рано. И даже было самое время работать. Был ящик с печатями, пробковая доска и розовые стикеры, на которых записывали, что происходило в общем, в частности, в подробностях, Пока Тебя Не Было».

Последние четыре слова она произносила отрывисто и одновременно шаг за шагом отступала от моей постели, за дверь, вниз по коридору, поворачиваясь ко мне спиной. Она оставляла дверь чуть приоткрытой, чтобы маленький лучик света падал мне на лицо, пока я сплю.

Вместе со своими парнями моя мать играла по ночам в карты, каждую ночь разные игры и разные парни, так что в конце недели они сбрасывали воскресенье из открытых ладоней, точно роял-флеш. Мне нравилось слышать их голоса, залетавшие в мое неприкрытое подушкой ухо. Легкий смех, легкий сон. Когда становилось слишком тихо, я уплывала, а затем вдруг просыпалась, чтобы вновь услышать их голоса и звуки, доказательства их радости, точно затуманенное от дыхания зеркало.

По утрам я убирала карты и варила кофе, складывала подушки на диване так, как это нравилось матери: две маленькие, позади них углом одна большая, на ней аккуратными круглыми буквами вышита старомодная фраза: «Нет ничего более личного, чем просто выполнять свою работу».

У моей матери был парень-летчик, который обещал билеты, чтобы показать нам весь мир, но показал он только соседний квартал.

— Это не считается, даже если ты раскидываешь руки в стороны, — говорила мать и бежала за нами, летящими вниз по улице.