Чтение онлайн

Тильда помнила уверенные, мягкие ладони мастера Терка, внимание и заботу этого молчаливого и всегда как будто немного печального человека. Помнила высокое кресло с подлокотниками и то, что боли почти не было – только поглощающий все страх, что она не справится.

Сколько лет прошло – а ничего не забылось – ни счастливое, ни горькое. Жаль только, что ее руки не могут ни утишить боль, ни придать сил этой девушке, которая слишком слаба от потери крови.

Тильда ощупала ее лоб – жара не было, хороший знак. Ей повезло – не началась родильная горячка. Но девушка была очень слаба, она даже не сопротивлялась попыткам себя осмотреть, хотя в полумраке сделать это было трудно.

– Давай откроем окно? Тут как в… – Тильда проглотила окончание фразы. Встала, подошла к ставням – крючок легко поддался – и открыла их в шелестящую легким дождем серость. Воздух снаружи пах дымом очагов и навозом. Внизу коротко блеяли козы, прячась от дождя под навесом.

Миндальные деревья за окном казались свинцовыми.

Скупой рассеянный свет все же был безжалостен к этой маленькой комнатушке, к ее убогой обстановке. Постель, разумеется, никто не подумал сменить – дурацкая примета, что девять дней этого делать нельзя. В корзине в углу лежал ком грязных влажных тряпок, распространявший тяжелый запах крови.

– Так не годится. – Тильда наткнулась взглядом на маленький сундук в углу. Больше знаками, чем словами, спросила: – Одежда там?

Девушка слабо кивнула.

Но никаких женских вещей в сундуке не нашлось. Зато отыскался кусок твердого, слегка позеленевшего – подумать только, ведь некоторые считают подобное изысканным лакомством! – сыра. Тильда чуть не силком заставила девушку съесть хотя бы немного.

Потом она принесла собственную сорочку, купленную в Гритте – не самую чистую, к стыду, но сухую и не пропитанную кровью. Потуже затянула девушке грудь – опять никакого сопротивления.

– Я ведь была ненамного старше, – сказала она не то незнакомой девушке, не то себе. По-адрийски, конечно, сказала. Принесла еще воды, села рядом.

– Как тебя зовут?.. Где все твои?..

Девушка не поняла ее. Она все еще давилась рыданиями и все никак не могла успокоиться – дрожала, всхлипывала, шмыгала носом, глотая слезы, которых давно уже не было. Тильда вдруг поняла, что не слишком уверенно гладит девушку по голове, по спутанным, слипшимся от пота грязным волосам. Она понимала, что ничем больше не поможет, не сумеет помочь и не знает ни слов утешения, ни ласковых слов – да и говорил ли кто-то ей самой такие слова?.. Поэтому просто рассказывала о себе, о своей жизни в Даррее, о сыне и Саадаре, о семье, от которой остался лишь брат – да и с тем теперь разделял океан. Кому-то ведь она должна была это рассказать.

Девушка слушала ее, иногда проваливаясь в короткий, беспокойный сон. Когда она заснула в очередной раз, Тильда думала уйти – весь день сидеть здесь было бы глупо, а от неудобной позы болела спина, но девушка неожиданно проснулась и удержала ее, вцепившись в рукав.

– Хели ни. Ни.

Наверное, это значило «останься».

Поднимался и опадал шум за стенами – люди приходили, уходили, готовили, ругались, смеялись, пели – жили. Волны жизни омывали все вокруг.

– И ты сможешь жить дальше, – шепотом – себе или этой девочке? – сказала Тильда.

Ее звали Хейд, и она приехала вместе с сестрой откуда-то с севера, откуда до новой столицы добираться – месяцы. Она, разумеется, совсем не оправилась, но ей нужно было работать, и никто не позволил бы ей лежать десять дней неподвижно в постели, как то предписывалось Тильде. Целый день скорби – для таких бедняков, как она, это было немыслимой роскошью.

– Да оно и к лучшему, что дитя помре, тяжело работать-то, когда дитенок, куда его? Поплачет – и пройдет. Родит потом еще. Спасибо скажет богиням, что вот так сейчас случилось, – сказала в тот вечер Тильде сестра Хейд.

Правдивые, хоть и жестокие слова – словно удар в живот, прямо в солнечное сплетение. Что возразить, Тильда не нашла, а потом решила – да и не нужно возражать. У этой женщины с усталым и постаревшим от тяжелой работы лицом своя правда, горче, чем ее.

Но она отыскала небольшую дощечку и углем написала на ней «Ани», прочитала над ней молитву Уводящему и оставила в маленьком храме возле порта.

Дни складывались в пятидневья, летели прочь – так выскальзывают из рук легкие фигурки и ленты из бумаги на празднике весны. В Даррее зима уже подходила к концу, а здесь, в Сорфадосе, ее не было вовсе – только дожди непрестанно заливали город, и жестокие штормы вгрызались в берег.

Дни были похожи – их наполняла однообразная работа на бумажной мануфактуре, унылая, как туманы с моря. Тильда разрезала на полоски ветошь, которую перемалывали на мельничных жерновах – платили очень мало, но и на это место, не самое плохое – не шахты ведь! – нашлось бы много других желающих. Она работала там вместе с Хейд – та споро и аккуратно выкладывала сырые бумажные листы на войлок, лист за листом – целый день, и следующий, следующий.

Счет дням терялся.

Тильда научилась творить обед из ничего, умудряясь превратить горстку риса в ужин им троим, как раньше умудрялась доставать почти из ничего необходимые доски, камень, известку для храма.

Жили впроголодь – денег едва хватало на комнату и не слишком сытные обеды. Иногда Тильда с грустью вспоминала «пиршество» на берегу океана – набрать к обеду устриц доводилось теперь редко. А однажды Арон принес крупную ворону, а сестра Хейд Лина объяснила, что ворон не ощипывают, как курицу, а нужно сдирать кожу вместе с перьями – как шкурку зайца. Не без труда Тильда справилась с этим непривычным делом, заменяя отсутствие сноровки упорством.

Суп из вороны вышел превосходным.

– Сегодня нет работы, – развел руками низенький лысоватый адриец – старший мастер на мануфактуре, когда Тильда, как обычно, пришла к воротам ранним утром. Стояли с ней и другие женщины: уже с утра они выглядели измотанными до крайности, а к вечеру и вовсе будут валиться с ног.

– А завтра?

– И завтра. Иди в ранка… Очень жаль, очень жаль…

И хотя голос его был мягок, а улыбка казалась сочувственной, Тильда отчетливо поняла: лучше уйти. Прямо сейчас. И побыстрее.

Короткий поклон, слова прощания – и город проглотил ее, она пропала в толпе, стала ниточкой, что вплеталась в узор из десятков тысяч других.