Время винограда, Рядченко Иван Иванович

Время винограда

на обложку

Рядченко Иван Иванович

Шрифт:

Каменные бабы

Мы стоим, как неприкаянные, слышим шорох ветерка. Перед нами бабы каменные, пережившие века. Лица грубы, цветом глинисты, под губами — трещин сеть. Сколько ж надо горя вынести, чтобы так окаменеть! Мы стоим, глядим на трещины, вспоминая, как за миг каменели наши женщины от известий фронтовых. Острым горем заарканенной трудно бабе. Но, хоть вой, легче стать внезапно каменной, чем из камня стать живой. Оживали наши женщины, возвращалась доброта. Только маленькие трещины оставались возле рта…

Перун

Неразговорчивый и странный, веками вслушиваясь в гром, Перун, язычник деревянный, стоял на круче над Днепром. С чертами, как земля, простыми, он был людьми боготворим за то, что был придуман ими и мог один лишь слыть святым. Однажды берег словно вымер, и вздрогнул идол, и окрест он увидал: идет Владимир, чтобы на нем поставить крест. Под шепот волн и шорох злаков, под беспощадный шум подошв Перун все понял — и заплакал. (А может, просто грянул дождь.) И было странно чуть и струнно Веревки свистнули у ног. И был закончен пир Перуна — во имя бога свален бог! Его в бока кололи долго, и от проклятий он оглох. Так люди оскорбляли бога, как бог их оскорбить не мог! И, осквернен копьем и словом, осмеян на чужом пиру, святой Перун бревном дубовым поплыл по синему Днепру. Хоть не умел огня он высечь, а истуканом был немым, кидалось в воду много тысяч огнепоклонников за ним. И светлый князь отставил чашу и выслал лучников вперед, чтоб взять язычника под стражу, лишь тот минует поворот. Луна уже синила дали. Умолкнул тополь-говорун. Напрасно христиане ждали — исчез таинственный Перун. Прошли века… На зорьке дымной весна в Днепре ломает лед. Стоит на круче князь Владимир и, может быть, чего-то ждет.

Пушкинский платан

Мне сказали, платан, вы живете до тысячи лет. Простучали дожди. Два столетья уже пролетели. Слишком рано ушел, подаривший вам славу, поэт: жизнь у них коротка, даже если не будет дуэли… Вы могучи еще, хоть стоите слегка набекрень. Под размашистой кроной туристы толпятся часами. Вы курчавы, платан, как поэта великая тень, хоть стихов гениальных, конечно, не пишете сами. Вы до самой зимы, как светильник на тысячи свеч. Вы весною опять, как вчера, молодой и кудрявый. Что ж вы спите, платан? Научитесь поэтов беречь — ну хотя бы уж тех, что с деревьями делятся славой.

Белые ночи

Наверное, в полночный океан хотело скрыться ясное светило, когда за розоватый сарафан его надежно небо ухватило. И вот всю ночь волшебствует рассвет, и все вокруг таинственно и странно. И власти сна над нами больше нет — мы просто свергли этого тирана! Течет бесшумно невская вода, над шпилем вечный парусник несется. Ну, как уснуть, скажите мне, когда не хочет спать единственное солнце? Загадочна на монументах медь. О, эта беспощадная блокада! В последний час мой, чтоб не умереть, я снова вспомню ночи Ленинграда. Воды и неба розовая глубь. Влюбленных пар волшебное скольженье, магнит сердец и притяженье губ сильнее, чем земное притяженье. А Медный всадник скачет в пустоту, и снова Пушкин бродит в упоенье, и кони на известнейшем мосту хотят бежать из вечности в мгновенье!..

«Ты не вошла бы в мир мой соловьино…»

Ты не вошла бы в мир мой соловьино, когда б не стались тысячи вещей: не выстояла в битвах Украина под звон мечей и петли палачей. И, нищий, холодея от печали, не знал бы я твоих певучих слов, когда б за сотни лет не прозвучали в твоих садах сто тысяч соловьев. В ресницах чаще б застревали тучи, пронзительные слезы торопя, когда бы вербы, молча и плакуче, веками не грустили за тебя. Вот почему, легко и соловьино, что б ни было судьбою суждено, До самой смерти ты и Украина в моей душе сливаются в одно!

«Женщина была белым-бела…»

Женщина была белым-бела. На топчан улыбчиво легла. Солнца раскаленные лучи за нее взялись, как палачи. Словно Жанна д'Арк, на топчане расплывалась женщина в огне. Как фанатик, солнечный простор хвороста подбрасывал в костер. Чудилось соседям: под лучом женщине стать пеплом нипочем. А она внезапно над водой встала статуэткой золотой. Я тогда сомненью крикнул: — Сгинь! В женщинах есть что-то от богинь. Луч погаснет, пепел опадет — красота над вечностью взойдет!

Байдарские ворота

Я помню: машина летела вперед. Налево. Направо. И вновь поворот. Все выше, все круче дорога вела. Уже простирались владенья орла. Уже невесомость вступала в права. Уже тошнотворно плыла голова. Терпенье кончалось. Но вдруг поворот — и вспыхнуло чудо Байдарских ворот: открылся, живительно хлынул во взор сиятельный синий соленый простор… Пускай нас страшит лишь один поворот — вдруг в жизни не будет Байдарских ворот?!

«Взволнованно не легеньким пассатом…»

Взволнованно не легеньким пассатом, а злым норд-остом, смыслу вопреки, вчера ты, море, тигром полосатым на нас кидалось, скалило клыки. Вчера взъярилось, глупое, спросонок. Но вышла ночь и усмирила дрожь. Сегодня ты, как голубой котенок, мурлыча, о причалы спину трешь…

«Ялта, Ялта, вспененные реки…»

Ялта, Ялта, вспененные реки, кипарисы в свежести зари, тонкие, как листья, чебуреки с солнечной подсветкой изнутри. В уличках горбатых и неровных сладкие туманы миндаля. Шашлыки на уличных жаровнях пышут жаром, душу веселя. И везде — в киосках, в магазинах и иа синеватых склонах гор — солнце, закупоренное в винах, сердцу откупоренный простор. Гулок и прозрачен воздух синий. И над вами день и ночь подряд горы, как светила медицины, в белоснежных шапочках стоят.

Мисхор

(ПО СЛЕДАМ ЛЕГЕНДЫ О РУСАЛКЕ)

Бьет струя прозрачнее росы в горло зазвеневшего кувшина. Оглянись, красавица Арзы,— нет ли где-то рядом злого джинна? Ты еще пока что не раба. Ждет тебя жених за перевалом. Но уже старик Али-Баба над тобой склонился с покрывалом. Под скалой лежит кувшин пустой. Замерли зеленые отроги. Словно гор окаменевший стон, пересох источник у дороги… Ты домой вернешься через год, убежав в русалки от султана. И опять вода в скале забьет говорливо, звонко, неустанно. …Девушка, счастливых глаз не прячь нет Али-Бабы в Мисхоре новом. Но порой как будто чей-то плач слышится в журчанье родниковом. Слушай этот плач и этот вздох, не позволь, чтоб, вызывая жалость, хоть один источник пересох, хоть одна любовь не состоялась!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12-14