Всадник
Шрифт:
– А где… где Галиат? – оглянулся Орах.
– Прошу, военачальник, – указал Делламорте на книгу, не отвечая. – Капитан покидает корабль последним. Твоя жена и ребенок уже внутри.
– Что ты сделал? – с ужасом посмотрел на всадника Орах. – Неужели ты убил их?
Делламорте недолго подумал.
– Надеюсь, не вполне, – сказал он. – Прощай, Орах.
– Нельзя получить всех ответов, да? Не бывает так? – горько спросил Орах и оглядел пустой, укутанный снегом остров.
Во дворце по-прежнему горели огни, потому что челядь не потушила светильники, выходя на площадь, а неподалеку красовалось розовым цветом главное дерево города, и оттого картина, сопровождаемая звучанием музыки фонтана, выглядела более умиротворенно, чем за всю печальную историю поселения.
– Столько всего еще надо бы сделать, – задумчиво проговорил Орах и, поднимая руку в знак прощания, подытожил, – как всегда. Прощай, Всадник.
Тогда Орах вошел туда, где уже скрылся весь его народ, а доктор Делламорте, всадник и Магистр искусств, аккуратно закрыл книгу и остался на площади под снегом один. Фонтан понемногу умолк, так и не доиграв бесконечной мелодии.
Придворный мудрец Галиат сидел в основательно просевшей лодке, сжав ногами мешок с книгами. Они плыли как будто вниз по течению реки, а выше клубился серый туман, в котором проявляются очертания прежнего мира Ура.
– Неужели я забыл «Буквы загадочных наречий севера»? – бормотал Галиат себе под нос. – «Историю двадцати древних городов» я положил первым делом…
Мудрец поймал взгляд старика Энрике Валенсы и замолчал. Галиат сжал руками драгоценный мешок и вздохнул, а потом повернулся туда, откуда они уплыли. Но вместо знакомых очертаний, пусть туманных, летописец увидел:
«Великий Камарг замолчал. Замолчала белопенная Ламарра. Гордый Эгнан стоит опустевший. Тирд, Корона царств, обвалился и обветшал. Не стало биения жизни в Маритиме. Не движется воздух в колониях. Вымер Санганд. Рэтлскар перестал существовать, как будто не было его.
Лишь в одном месте колышется память – плетет слабую нить, ждет своего времени. Скоро подует ветер, подхватит паутину, понесет по воздуху – опустит здесь, там.
Возможно, земля оживет, снова наполнится голосами. Снова люди будут торговать, приезжать в города, выходить в море, убивать друг друга. Но пока в мире обосновалась тишина, и сон опустился на него шерстяной пеленой.
Кто-то движется по акведуку».
VIII. День избавления
1. Udite, udite, o rustici![150 - «Слушайте, слушайте, о крестьяне!» (ит.) – ария Дулькамары из оперы Гаэтано Доницетти «Любовный напиток».]
Кай первым услышал мягкий перестук копыт и выглянул из окна. На дальнем краю поляны мелькнула стремительная темная тень, и юный эфест из Ламарры, не сказав никому ни слова, промчался через дом, настежь распахнул дверь и выскочил на солнце. Каю хотелось пренебречь приличиями и побежать вперед, навстречу всаднику, какие бы вести ни нес он обитателям Ковчега. Он удержался. Тем более что через несколько секунд большой вороной жеребец уже стоял перед ним, тихо отфыркиваясь и роя копытом зеленую траву. Кай поднял голову.
В седле сидел Делламорте – ибо обширный плащ с глубоким капюшоном и серебряная маска вряд ли могли укрывать кого-либо, кроме него, а перед ним, твердо придерживаемый одной рукой магистра, располагался мальчик лет семи с блестящими каштановыми волосами, странными тигриными глазами и нежным персиковым румянцем во всю щеку. Вид мальчик имел очень довольный.
Кай молчал. Молчали всадник и мальчик. В открытую дверь вскоре высыпали все обитатели Ковчега – вечно заспанная жена Лота и сам Лот, приобретший за время пребывания на волшебной поляне вид евангелиста Луки с картины Франца Хальса. К ним вскоре присоединился ни на волос не изменившийся Сюцай с полотенцем на плече, подозрительно трезвый и тщательно причесанный Апеллес с кисточкой за ухом, гипт по имени Танкредо с заводной лошадкой на привязи и, конечно, добрый Эзра с керамической кринкой в руке. Вновь прибывшие присоединились к молчанию.
Делламорте снял маску. Под ней обнаружилось его обычное лицо, даже своенравный порез на левой скуле исчез бесследно, как будто магистр имел достаточно времени и сил, чтобы привести себя в самый полный из всех возможных порядков.
– Ну что ж, – вступил он, почему-то не поздоровавшись – как будто уехал совсем недавно. – Написали?
– Пишем, – ответил за всех Апеллес, всегда бывший самым скорым на реакцию.
– Что ж, пишите, – согласился всадник и развернул коня к лесу. Подумав, он продолжил: – А вообще… если хотите, можете идти. Лес больше не таит опасностей, а эфесты вас не тронут.
– Это все?! – закричал Кай разочарованно. – Бесчисленное время на этой поляне… хорошее время, и ты приезжаешь и просто отпускаешь нас?!
– Ах да. – Всадник развернул жеребца, подъехал и обратился к Лоту: – Он прав. Следует отпустить вас сложно. Так что принеси летописи.
– Ты сделал все, что хотел? – тихо спросил гексенмейстера Апеллес. – Совсем все?
– Не совсем, – признал Делламорте. – Например, так и не получил доспех Тарна. Однако… – Он уже устраивал летописи в седельной суме. – Должно же остаться что-нибудь на будущее, правда?
Должно же оставаться что-нибудь на будущее?
2. Уроборос: на лестнице
«Существуют простые вещи, которые слишком сложны для простых умом людей. Речь не о простоте созидательных идей и здравого смысла – они слишком сложны и для людей сложных. Но возьмем хотя бы… кофе. Все знают, что кофе, молотый в кофемолке и сваренный в джезве, лучше, чем кофе из эспрессо-машины. Но почему простые действия – смолоть, залить водой, довести до кипения, не дать закипеть и снять с огня (молчу о песке) – вызывают такие сложности у наших э-э… бариста, способных изобразить тебе пеной капуччино хоть Мону Лизу? Или для того чтобы получить нормальный кофе… Стоп, Митя. Ты запутался в своих бессонницах, кофе, сигаретах и в книге. Нет никаких простых вещей».
Из дневника Дмитрия Дикого
На следующее утро после этой записи – она впервые соотносится у нас по времени с реальными событиями – Митя промаялся в редакции до обеда, тщетно пытаясь продрать глаза над статьей о плаваниях Колумба (ее никто, кроме него, не мог сократить на какие-то несчастные две тысячи знаков), наконец, не выдержав, набрал в месте, где остановился, зверским шрифтом: «АДМИРАЛ ПЛЫВЕТ», выделил желтым маркером и пошел к Олечке. Подсев к ее столу в красивой приемной[151 - После того как начальство издания сменилось (см. финальные главы книги «Амфитрион») и коллектив, сориентировавшись в новых приоритетах, стал более творческим, журнал «Солдаты гламура» провел ребрендинг, запланировал смену названия и корректировку концепции и переместился из жуткого здания на улице Полковая на Страстной бульвар. Митю не смущало близкое соседство Пряничного домика (тот встал на реставрацию с перспективой передачи Щусевскому Музею архитектуры), гораздо больше его радовало, что в хорошую погоду он ходил на работу из дома пешком.], Митя вперил в девушку воспаленный взгляд.