Чтение онлайн

– Хворый, - объяснил хозяин.
– Четвертый год пошел, а еще не ходит и не говорит. Уж лучше бы господь прибрал, все равно не жилец.

В кухне, возле большой закоптелой печи, ссутулившись над лоханью, стирала белье высокая худая женщина. Пахло щелоком, над лоханью клубился пар.

– Собери-ка поесть, Степанида, - приказал Егор Лукич.
– Да поживей! Напустила туману на весь дом.

Женщина выпрямилась, молча поглядела на Егора Лукича, перевела взгляд на Севку.

– Это еще кого привез?
– спросила баском.
– Комиссара, что ли? Вон какая звездища на шапке.

– Работника привез. Тебе в помощь. А то ведь ты меня, считай, перепилила.

– Работника?
– с издевкой переспросила Степанида.
– От такого сопливого работника толку, как от полыни сладости.

Севка смолчал.

– Насчет толку - это не бабьего ума дело, - повысил голос хозяин. Тащи-ка на стол. Или не слыхала?

Вытерла Степанида фартуком большие, покрасневшие от горячего щелока руки, взялась за ухват. Хозяин повел Севку в чистую горницу.

– Пулемет, а не баба!
– кивнул он в сторону кухни.
– Ей слово, а она - ла-ла-ла! Братняя жена. Меньшого брата, Макара. Помогает мне по хозяйству. На работу, правда, люта, но и на язык тоже... Чистый пулемет.

Егор Лукич сходил в чулан и вернулся с бутылкой водки. Усевшись за стол, встряхнул бутылку, поднес к глазам:

– Слеза! Это еще николаевская. Но ты, Савостьян, как говорится, на чужой каравай рот не разевай - на выпивку не рассчитывай. Потому как не в гостях у меня. Это крепко запомни.

– Что вы, Егор Лукич! Я и не пью вовсе, - покраснел Севка.

Вошла Степанида с большим закоптелым чугуном щей. Налила полную миску хозяину, а Севке - миску поменьше, тоже полную. Жарких, обжигающих щей, в которых плавали хлопья растолченного свиного сала!

Егор Лукич выпил полный стакан водки, поморщился, утер усы и, крякнув, начал хлебать щи.

Взял и Севка деревянную ложку, зачерпнул, остудил, вытянув губы в трубочку, отведал. Эх, и хороши!

Скрипнула филенчатая створка двери, показалась большая круглая голова Назарки. На четвереньках он преодолел порог, подполз к Севке, ухватился за штанину и встал на кривые ноги. Севка поднял его к себе на колени:

– Хочешь есть, Назарка?

Повернул голову, глянул на Севку большими грустными глазами, кивнул.

– А ты скажи: "Ха-чу!"

Назарка снова поглядел на Севку, помедлил и повторил:

– Ха-цу!

Переглянулись Егор Лукич со Степанидой: Назар заговорил!

Севка зачерпнул щей, остудил, пригубил сперва сам, не горячо ли, и поднес Назарке. Тот хлебнул.

– Вкусно?
– наклонился к нему Севка.

Кивком ответил мальчик: мол, вкусно!

– Нет, ты скажи: "Да!"

Помедлил Назарка, опять поглядел на Севку, хлопая густыми ресницами, и произнес:

– Ва!

– Не "ва", а "да"!
– поправил Севка и, погладив неровно остриженную ножницами большую Назаркину голову, начал кормить его с ложки. Назарка ел, причмокивая.

– Скажи на милость!
– удивился отец.
– То было хоть силком в него вливай, в заморыша, а сейчас вон как трескает.

– А он и не заморыш!
– возразил Севка.
– Он хороший. Правда, Назарка?

– Пвав... Пвав...
– Мальчик застеснялся и спрятал свою круглую голову у Севки под мышкой.

Что-то словно дрогнуло, затеплилось в суровом лице хозяина. Иначе как-то посмотрел он на сына, на Севку. Хотел уж было пододвинуть стакан, налить Севке ради первого знакомства "николаевской". Но раздумал. Налил себе и залпом выпил, запрокинув голову.

– Живем не как хочется, а как бог велит, - повел разговор захмелевший Егор Лукич.
– Побудешь в Гусаках - всяких былей и небылиц наслушаешься. К примеру, про меня. Да и про все наше семейство... Больше небылиц, потому как люди завидуют. А чему тут особенно завидовать? Если не лодырь да с головой, то в нашей стороне любой может прожить безбедно. Скажу тебе без утайки: тут куда ни плюнь - повсюду серебряные рубли, а то и золотые червонцы рассыпаны. Только не будь слеп да умей подбирать... Земля хлебородная, реки полны рыбы, а про тайгу и говорить нечего. Правда, надо с умом. Ты спервоначала выжги тайгу, потом раскорчуй, распаши и будешь с пирогами. Но если ты дурак - не видать тебе пирогов. Пока пирогов дождешься - у тебя от натуги пуп развяжется, наживешь грыжу, будешь кровью харкать. Тайга, она тоже не родная мать...

Из рассказа хозяина явствовало, что дед его, Демьян Ржаных, не был дураком и потому стал первым в Гусаках хозяином.

Вышел как-то Демьян Ржаных среди ночи с фонарем коней проведать. Видит: над головой сквозь сено, наметанное на жерди, чья-то нога торчит, обутая в растоптанный лапоть. Он - в горницу, двустволку со стены, взвел курки и снова в хлев: "А ну слезай, варнак, сейчас стрелю!"

Думал, там один прячется, а их оказалось четверо. Слезли, пали перед Демьяном на колени: "Не выдавай ради Христа, озолотим!"

Другой бы выдал: за беглых каторжников - тюрьма! Но Демьян рисковый был. "Так и быть, укрою вас, но и вы мою доброту помните..."

– Теперь люди разное болтают про деда, - продолжал хозяин.
– Мол, Демьян Ржаных паук, шкура, чужими руками тайгу распахал. А если разобраться, так он же их от петли укрыл. Ну, поработали, спору нет, зато ведь и деду немалый риск. Нагрянул однажды урядник: донес кто-то все-таки! Так, мол, и так, Демьян, выдавай своих беглых да и сам собирайся в острог. Многие деревенские тогда возрадовались - недолюбливали деда. Только вышло не по-ихнему. За ночь урядник выпил с дедом четверть водки, сожрал полведра пельменей, а утром, шатаясь, вышел к своей повозке, грузно уселся, пробасил: "Счастливо оставаться, Демьян Артамонович!" "Счастливого пути, господин урядник, - ответил с ухмылкой дед.
– Если случится бывать поблизости, заворачивай на пельмени".

Егор Лукич вылил остатки водки, одним духом опорожнил стакан и молча начал закусывать. А Севке хоть и неловко сидеть с уснувшим на коленях тяжелым Назаркой, но терпит.

– Как же те, которые с каторги?
– спросил он.
– Удалось им на родину пробраться?

– Какая там, к черту, родина!
– усмехнулся хозяин.
– Дал им дед харчей, счастливого пути пожелал. А урядник в тайге и захватил всех четверых. Как все равно сторожил, шельмец! Уряднику за усердие - медаль, а дед огрузился зерном с той распаханной земли. Всю зиму возил по санному пути на двух пароконных подводах то в Тобольск, то в Тюмень. Туда везет с сыном Лукой, с моим, значит, отцом, мешки пшеницы в розвальнях, а обратно - золотые за пазухой.