Все против всех
Шрифт:
— А как их звать-то, Маша?
— Как и тебя, только одного Большим зовут, а младшего Меньшим, а вот старший Михайло уже помер. Их города сейчас за самозванцем, что в Тушино лагерем встал, но царских людей побили или изгнали, а воеводами там дворяне, что им тайком пишут и ждут возвращения в родовой удел. А без твоего признания им его не вернуть — ты права на удел не лишен, а они давно служилые князья, подручники царские.
Иван мгновенно оценил все перспективы альянса — и политического, и родственного, ведь как ни крути он князьям Одоевским двоюродный брат. И поддерживая его, они защищают свои собственные интересы. Ведь если ему возвратят удел, то и им придется — как жертвам политических репрессий, выражаясь современным языков. А ведь Одоев и Новосиль немаленький такой кусок земли, рядом с Тулой, бывал в тех местах, пусть и в другом времени. Гораздо южнее, отсюда до Одоева триста верст будет, а до Новосиля все четыреста, и это по прямой линии, с «кругалями» по тракту полтысячи «кэмэ» наберется, никак не меньше.
Орловская область не бедное почвой Подмосковье, там жирные черноземы идут сплошной полосой, и намного теплее — кукуруза и подсолнечник большие урожаи собирать можно, всю страну прокормить легко.
Одно плохо — набеги крымских татар края те благодатные сейчас разоряют, и от напасти этой скоро не избавится!
— Нам бы до Старицы добраться — опасно тут очень. Прознает самозванец или царь Василий, что тут ты скрываешься — либо зарежут, или отравят сразу. И меня веревкой удавят быстро, али шею руками сломают — так убийцам привычнее монашек давить. Теперь вдвоем мы для них угроза страшная, от которой избавляться немедленно нужно!
— Почему, Машенька?
— Глупыш — ты прав на московский трон имеешь больше, чем эти «царьки», — в голосе бывшей королевы просквозило высокомерие и ледяное презрение, — оба вместе взятые. Да у тебя намного больше прав, чем у любого из Рюриковичей — они все давно в подручниках ходят, а ты единственный удельный князь, и прямой потомок Иоанна Калиты и Дмитрия Донского. Потому для них местничество осталось одно, у трона лаяться о былых заслугах, а для тебя одного токмо предназначена шапка Мономаха!
Вот тут Ивана, как говориться, «проняло» — какие шутки, да за ним самая настоящая охота начнется, как прознают кто он такой. И самозванцем объявить его будет трудно — сестра признала, и князья Одоевские тоже признают, им это выгодно, по тетке братья по крови. А это прямая близость к трону, если на него удастся взгромоздить тощую задницу со следами двух осколков. И станут они первыми по родовитости, и влиятельными, а уж если удел возвратить, то правителями станут пусть не самостоятельного и независимого, но вполне автономного княжества.
Слишком велико будет искушение, чтобы от него отказаться! Большие перспективы от альянса трех Иванов вырисовываются!
— Помощи нам от братьев дождаться нужно. Но здесь опасно — наушники есть, донесут, что я здесь встречалась с братом, то сразу прискачут убийцы. Одни не сбежим — в Старицу с большой дружиной прийти надо и воевод на свою сторону перетянуть. И усыпальнице покойного патриарха Иова там поклонимся земно — народ на нашу сторону станет. А ты скажешь, что править будешь милостиво, как наш батюшка — а все помнят злодейства опричнины, и подати, что Москва выжимает! И нас с тобой тогда убить не смогут, «царьки» послов отправлять станут!
«Чистейшей воды сепаратизм — отказаться платить центру то, чего тот жаждет как путник воды в пустыне. Зато всем податным слоям такой демарш сразу по сердцу придется — поддержат всеми силами и средствами меня, причем вполне законного и легитимного князя, имеющего все права на московский трон. И вот смех, через сестру на престол не существующего ныне Ливонского королевства. Хотя нет — Маша монашка, и ее персону никто всерьез рассматривать не будет».
Иван лихорадочно размышлял, а «сестрица» снова зашептала ему в ухо, опаляя кожу горячим дыханием:
— Бежать, братик, нужно, не мешкая — смерть у нас за спиною уже стоит, и приближается. Меня в Старице в монастыре укроют, игумен твоей руки держаться будет, жить буду не в строгости. Ой, кажись, из пищали палят?!
— То мой слуга! Кто-то напал на него! Сиди здесь, я скоро!
Тут и Князев расслышал второй выстрел — приглушенный, не из пищали, пистолета, и вскочил с лавки. Вопреки всему, сестра не стала его удерживать, только молча перекрестила. Иван быстро собрал ружье, зарядил стволы патронами с картечью, проверил, как затянут патронташ, и как выходит клинок из ножен. Затем оглядел как зашнурованы берцы, машинально подпрыгнул пару раз, натянул кепи, и быстро вышел из кельи…
Глава 22
— Открой калитку, отче — не изображай памятник!
Дорогу преградил келарь Авраамий, явно не желающий выпускать его за ограду, а это сразу поставило в его пользу множество плюсов. Инок был на его стороне, и поверил, что он действительно последний из князей Старицких, так как тихо позвучали слова:
— Ты не должен сам сражаться, княже. Ты один такой, других нет, и можешь предотвратить многие ужасы смуты…
— Открой, я слово дал — а от него не отступлю. К тому же ты сам знаешь, какова моя пищаль, так что не стоит бояться, что меня так просто можно убить. Тем паче в ночной темноте — поверь, я привык к ней гораздо лучше любого воина, и прекрасно знаю, как в ней бой вести.
— Хоть кольчугу надень, княже, — келарь сделал последнюю попытку задержать его за стенами, на которую Иван только покачал головой, ткнув стволом в дубовую калитку, которую заперли на массивный засов. И негромко произнес до ужаса спокойным голосом:
— Открывай немедля — твое дело молится, мое воевать!
Подействовало, засов без скрипа заскользил в пазах — жира монахи явно не пожалели. Князев втиснулся в щель, и, сделав пару приставных шагов, отошел за раскидистые кусты. Сзади тихо закрылась потайная калитка, Иван же присел на корточки, адаптируясь глазами к темноте, и больше полагаясь на слух, который у него был отличный. Но так и возраст еще тот самый, рубежный для каждого христианина, хотя сейчас он формально стал на шесть лет старше — ведь настоящему младшему Старицкому должно быть 39 лет. Но тут «повезло», если можно так об этом сказать — он всегда выглядел гораздо старше собственных лет, ранняя обильная седина и морщины изрядно старили его в глазах окружающих. Так что с этой стороны его никто не заподозрит, главное самому не обмишулиться.
Иван чуть качнул головой, вытравливая ненужные сейчас мысли. Он настроился на схватку — вечер перестал быть томным, как сказал один классик в известном для другого века произведении.
— Бандиты…
Слово даже не прозвучало, упало беззвучно с языка как осенний пожелтевший листок. Хотя вернее назвать суетившихся у монастырского подворья людей разбойниками или татями — регулярным формированием от них не пахло. Разномастно одетые, причем добрый десяток в светлые одеяния, на трех-четырех поблескивали панцири с большими металлическими пластинами на груди — как-то их идентифицировать он не смог, не имелось нормальных знаний о средневековом вооружении и защитном снаряжении. Но даже если пуля не пробьет броню, то ребра переломает — об амортизации тут вряд ли ведают, а кольчуга не бронежилет «хорошего» класса.