Чтение онлайн

– Я ж тебе говорю-нельзя! Доктор лежать приказал, он осложнений боится. А успокоить родных, чтоб попусту не волновались, и по телефону можно. Вон он на столе стоит!

– Успокаивать некого, я одна живу.
– мрачно процедила я.

– Некого?!
– изумилась она так, будто у каждого человека непременно должна быть куча родни.
– А чего тогда домой просишься? Если совсем одна живешь, так тебе лучше здесь остаться. У нас тебе и присмотр и уход обеспечен. Я тебя и накормлю, и напою, и спать уложу, лишь бы поправлялась.

Я глянула на неё сверху вниз и ехидно поинтересовалась:

– Что это вы со мной так носитесь? Трясетесь, что в милицию на вас заявлю? Ваш лысый хмырь сбил человека, а теперь ответственности боится?

Женщина отступила на шаг, осуждающе покачала головой и огорченно спросила:

– Милая, что ж ты так злобишься? Разве можно всех подозревать? Ты, верно, ещё не знаешь этого, потому как молодая, а только добрых людей на свете куда больше, чем плохих! А про Стасика ты зря! Ничего он не боится! В городе наш Стасик человек не последний, да и ты не при смерти. А привез он тебя сюда из сострадания, хотел сделать, как лучше.

– Не нужно мне его сострадание! Пусть лучше в следующий раз держится от меня подальше, а с остальным я сама разберусь!
– вскипела я, но моя вспышка на неё никакого впечатления не произвела. Напротив, женщина тяжело вздохнула и принялась меня уговаривать.

– Непутевая! Кричишь, злишься! А зачем? Только себе хуже делаешь! Возьми вот лучше булочку, намажь её медом да и съешь. Сразу веселее станешь. А то вон какая худенькая, будто век тебя не кормили. Одни кожа да кости.
– пеняла она

Мне самой не нравилась моя худоба и никому другому подобного замечания в свой адрес я бы не спустила, но она ворчала так беззлобно, что обижаться на неё совсем не хотелось. Подчиняясь мягкому натиску, в кровать я вернулась, но из упрямства натянула одеяло по самые уши. Старушка сделала вид, что не заметила моего демарша, ловко подхватила с сервировочного столика гигантский поднос и водрузила его мне на колени.

– Вот и умница! Вот и молодец!
– ворковала она, повязывая, как маленькой, вокруг шеи салфетку и суя в руки вилку.
– Ешь, давай! Как только покушаешь, так жизнь сразу во сто крат краше станет.

От такой неожиданной заботы, на глазах навернулись непрошенные слезы и я сердито зажмурилась, не желая демонстрировать посторонним свои слабости. Удержать проклятые слезы не удалось, они упрямо катились даже из-под крепко зажмуренных век. Вытерев щеки углом пододеяльника, я из-под тишка покосилась в сторону женщины, но она, к счастью, внимания на меня не обращала, стояла спиной и была занята перестановкой безделушек на подзеркальнике.

Успокоенная, я бросила взгляд на поднос и в ту же секунду рот наполнился слюной. Чего там только не было! И масло, и мед, и ветчина и балык и булочки! И все в таком количестве, что целый полк накормить можно!

Я почувствовала зверский голод, захотелось сделать себе бутерброд побольше да и заглотнуть его одним махом, но мерзкий характер не позволял мне капитулировать так легко и я пробурчала:

– Мне столько не съесть.

Мой протест был неискренним и потому, наверное, выглядел крайне неубедительно, во всяком случае она не обратила на него ровно никакого внимания:

– А ты попробуй! Перестань капризничать и приступай! Знаешь поговорку? Глаза боятся, а зубы жуют?

– Она не так звучит!
– прыснула я.

– Какая разница!
– отмахнулась старушка.
– Ешь давай!

Я занялась сооружением бутерброда гигантских размеров, а она устроилась в кресле рядом с кроватью и принялась рассказывать.

– Когда тебя вчера привезли, я до смерти перепугалась. Что, думаю, за напасть такая! То одно, то другое! Мало нам горя, так вот ещё человека задавили.

– А что, у вашего лысоголового ещё какие-то неприятности?
– рассеянно спросила я, поглощенная укладкой второго слоя балыка на толстенный слой масла.

– У нас не неприятности, у нас горе.
– тихо промолвила она и в голосе звучало такое отчаяние, что я в миг забыла о заветном бутерброде.

– Случилось что?
– участливо заглянула я ей в глаза.

Она часто закивала головой, уткнулась лицом в ладони и горько заплакала. Я сидела с чертовым бутербродом в руках и чувствовала себя совершенно дурацки. Мне её было искренне жаль, мне нравилась эта добрая женщина, но слов утешения я найти не могла. Не было их в голове, хоть тресни! Через некоторое время рыдания стали тише, она вытерла покрасневшие глаза ладонью и тихо сказала:

– Слезами горю не поможешь. Даст Бог, все образуется, минует нас горькая чаша испытаний и опять хорошо будет. Скажи-ка, лучше, как кличут тебя? А то разговариваю с тобой, а имени не знаю.

– Анна.
– не задумываясь ответила я, да и замерла, пораженная тем, что сказала.
– Какая Анна? Почему Анна? Альбина я! Альбина! А не какая не Анна! Так и в паспорте записано! Черным по белому! Альбина Бодайло! А откуда тогда Анна взялась? И ведь как легко с языка сорвалось! Будто только так себя всегда и называла! А может и правда называла? Может, мне настолько было противно это мерзкое имя Альбина, что я переименовала себя в Анну?

– А я - Мария Ефимовна, родная тетка Стасика. Можешь кликать меня тетей Маней, не обижусь.
– между тем ворковала старушка.

– Значит, этот лысый хмырь-Ваш племянник?
– без всякого интереса спросила я. Честно говоря, мне на этого яйцеголового придурка было глубоко наплевать, своих проблем хватало.

– А ты на Стасика ты не нападай! Он человек хороший!
– горячо вступилась за лысого Мария Ефимовна.
– Немного вспыльчивый, конечно, но душа у него добрая! Сначала закричит, затопочет ногами, а потом отойдет и сам переживает. Так что ты его по пусту не ругай!