«Вспомни!»
Шрифт:
— Какой это вокзал? — быстро спросил его Морис.
— Я не знаю.
Длинная пауза, потом:
— Нет, не хочу… Когда нас выпустят? Я хочу домой!.. Не буду, больше не буду…
Он резко дернулся, повернулся на правый бок и затих, негромко посапывая.
— Как вы чувствуете себя? — спросил с интересом Морис, разбудив Томаса.
— Ничего.
— Что-нибудь снилось?
— Снилось, будто я на вокзале каком-то… Поезд подходит с шумом. Освещено все.
— Где освещено?
— Перрон. Женщины, солдаты их не пускают. Нехороший сон.
— Почему нехороший?
— Не знаю. Неприятно как-то… И странно: вагоны простые, товарные, а в них дети. Одни мальчики. Озираются испуганно…
— А что это за вокзал?
— Не знаю. Кто-то спрашивал: какой вокзал?
— Во сне спрашивал?
— Во сне. Меня спрашивали там, на перроне: какой вокзал?
— И что вы ответили во сне?
— Что не знаю, какой это вокзал.
— Опишите его, пожалуйста, подробнее: как выглядел вокзал?
— Вокзал небольшой… И где-то рядом море, гавань.
— Опять море? — нахмурился Морис. — Откуда вы знаете?
Томас растерянно пожал плечами.
— Вы видели море во сне? — спросил Морис.
— Нет, но я чувствовал: оно рядом.
— Странно. Вокзал — и рядом море? Что еще вам снилось? Кто был на вокзале?
— Людей на перроне мало было. Женщины, солдаты в касках…
— Вы сказали, солдаты не пускали женщин к поезду?
— Да, отталкивали их прикладами. У них винтовки такие коротенькие…
— Автоматы?
— Да, пожалуй, автоматы.
— Женщины хотели сесть в поезд?
— Нет, по-моему, нет.
— Они встречали детей, которые в нем приехали? Или провожали их? Дети уезжали или приехали откуда-то?
— Не знаю. Женщины как будто удивлялись. Некоторые плакали.
— Попытайтесь вспомнить еще что-нибудь, тут важна каждая подробность!
Томас задумался, уставившись в пол, потом поднял голову и неуверенно сказал:
— Вот что меня удивило… Одна женщина что-то спросила у другой. Та ответила: «Да», а сама при этом отрицательно покачала головой. Странно…
— Вот так? — спросил Морис и покачал головой.
Меня насторожило, что у мужа вдруг стал такой напряженный голос. Почему он разволновался?
— Да, так, — подтвердил Томас. — Говорит «да», а сама качает головой. Нелепый сон.
— Любопытно, — задумчиво пробормотал Морис, поспешно записывая что-то в блокнот. — День был жаркий?
— Да, — оживился Томас. — Очень яркое солнце. У вокзала белая стена, на нее было больно смотреть. А с моря тянуло прохладой.
— Вы уверены, что рядом с вокзалом море?
— Да. Слышны даже пароходные гудки.
— Может быть, это гудят паровозы?
— Нет, у них гудки другие, мягче, протяжнее.
— Ну что же, на сегодня хватит. Отдыхайте, — сказал Морис. — До завтра. Извините, я вас не провожаю. Надо кое-что записать.
Едва Томас скрылся за дверью, мы с Гансом поспешили в лабораторию. Морис быстро писал, пристроившись на краешке стола.
— Что-нибудь узнал важное из этого сна? — спросила я.
Морис посмотрел на меня отсутствующим, далеким взглядом и рассеянно ответил:
— Кажется…
— А что? — спросил Ганс. — Ведь название вокзала он так и не вспомнил.
— Неважно. Все равно кое-что, кажется, проясняется.
— Что же ты все-таки узнал? — допытывалась я.
— Не будем спешить с выводами, — уклончиво ответил Морис. — А то я сам, боюсь, начну незаметно и бессознательно толкать его на ложную тропу, увлекшись своими предположениями. Пока ничего не скажу. Станем проверять.
Морис бился с этими снами две недели, устраивая сеансы гипноза почти каждый день. Разобраться в них было нелегко. Чаще всего Томасу снилась всякая будничная чепуха: во сне он ругался со своим, видно, изрядно надоевшим ему злым хозяином, ходил по магазинам, мыл чужие машины, снова встречался с женой. Более ранние воспоминания проскальзывали в его снах лишь изредка и то такими отрывочными и бессвязными, что ничего понять толком не удавалось.
— Он порядочный фантазер, вроде Ганса, — жаловался мне муж. — Тоже натура впечатлительная, да и жизнь ему нервы крепко потрепала. Боюсь, многое он выдумывает, накручивает. Уж больно запутанные и сумбурные сны.
Поиски осложнились тем, что вскоре Томас вдруг угрюмо сказал Морису, понурив голову:
— Пожалуй, ничего у нас не выйдет, герр профессор.
— Почему?
— Я не смогу к вам больше ходить. Времени нет. Хозяин ругается, что часто отлучаюсь. Грозится уволить, а где я сейчас найду работу…
Морис подумал и спросил у него:
— А ночью ведь вы свободны?
— Ночью я сплю.
— Вот и будете спать здесь, в лаборатории.
Сеансы начали проводить по ночам. Я на них теперь редко присутствовала. Ганс из любопытства согласился на ночные бдения, хотя и ворчал, и потребовал прибавить ему жалованье.
Но, похоже, что-то начинало проясняться. Иногда Морис веселел и, хотя и не рассказывал мне подробностей, оживленно говорил:
— Кажется, теплее… теплее. Знаешь, как в детской игре?
— Когда же ты наконец скажешь: «Горячо»?
— Надеюсь, скоро. Потерпи немного.
И вот этот день настал! Мне повезло: Томас был свободен, сеанс проводился днем, и я на нем присутствовала.
Когда Томас заснул с обычным приказом рассказывать все, что увидит во сне, Морис зажег над его головой довольно яркую лампочку. Одновременно он включил магнитофон, и в лаборатории, сменяя друг друга, негромко зазвучали незнакомые мелодии. Похоже, высокие женские голоса исполняли какие-то народные песни — протяжные, задумчивые, немножко грустные.