Чтение онлайн

Пленка номер два, запись номер два.

Первый голос, более молодой – предположительно, Юрий Нетребин, лаборант. Сегодня день экспериментов девятый. Принимается препарат «икс» в дозировке тридцать миллиграмм.

Голос второй – Степан Нетребин (?), начальник лаборатории Кошелковского химкомбината (Владимирская область). Сегодня третье ноября тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Время московское, двадцать два часа пятнадцать минут. Эксперимент проводится в городе Кошелкове в лаборатории местного химкомбината. Состояние здоровья перед испытанием удовлетворительное, температура тела тридцать шесть и восемь десятых, давление сто десять на семьдесят, пульс около восьмидесяти ударов в минуту. Препарат вводится внутривенно.

Голос, принадлежащий Юрию Нетребину. Как ты, папа?

Голос, вероятно, принадлежащий Степану Нетребину (в нем чувствуется улыбка). Если уж мы записываем наш эксперимент, давай обойдемся без «пап».

Юрий (тоже улыбаясь). Тогда кто вы, доктор Зорге? Как вас теперь называть?

Степан. Называй меня испытуемым.

Юрий. Хорошо, папа. То есть товарищ испытуемый. Морская свинка в должности завлаба.

Степан. Я ценю твой юмор. Но давай по делу. Прошло четыре минуты с момента введения препарата. Субъективно состояние не меняется.

Юрий. Объективно тоже. Давление сто десять на семьдесят, пульс семьдесят шесть.

Степан. О, пошло. Словно жар начинает приливать к голове. И к рукам. Постепенно улучшается самочувствие. Субъективно ощущение повысившегося тонуса. Выше становятся настроение, работоспособность.

Юрий. Объективные изменения также имеются. Давление уже сто тридцать на восемьдесят, пульс девяноста два, температура тела тридцать семь и две десятых.

Степан (с преувеличенной бодростью). Что ж, товарищи, будем ждать, какие картинки мне покажут сегодня?

Юрий (озабоченно). Хорошо бы без них обойтись.

Степан. Нет уж. Пусть будут. Я сосредоточусь на сороковом годе. И на том, кто погубил моего братика. И мою жизнь пустил под откос. Хоть какая-то будет от препарата «икс» практическая польза. Хотя бы для меня одного.

Юрий. Давление уже сто пятьдесят на девяносто. Температура тела тридцать семь и восемь. Пульс сто четыре удара в минуту.

Степан. Я чувствую внутреннюю лихорадку. Все внутри будто дрожит. Ощущение подъема и повышенного настроения сменилось внутренней неуспокоенностью, желанием, возможно, болезненным, что-то делать. Ритмичные постукивания ладонью по столу немного успокаивают лихорадочность.

Юрий. Температура тела выросла до тридцати восьми с половиной.

Кто-то из них двоих делает глубочайший вздох.

Юрий (озабоченно кричит). Папа, папа!

Степан (глухо). Все в порядке. По-моему, начинается (после паузы, в ходе которой слышится в течение нескольких минут тяжелое дыхание одного человека). Вот он, год сороковой. Люди. Прохожие. Я вижу их. Улица. Моды, платья тех времен. Старинные автобусы. Да, прошло четверть века, огромный срок. Все переменилось с тех пор. Солнечно. Я вижу Ленинград, парк и всюду монументы Сталина – беленькие, веселенькие. Как мне настроиться – на себя прежнего и на то, что со мной тогда случилось? Как увидеть – себя? (Молчание, слышится глубокое, слегка прерывистое, частое дыхание. Это длится минуты три. Наконец начинает звучать голос.) Да, вот он. Неужели он сам? Да, я узнаю его. И второго – тоже. Они разговаривают. В кабинете. На стене портрет Сталина. Один из тех, кого я вижу, одет в гимнастерку. У него две большие красные звезды на рукавах, по две звездочки в петлицах, красный околыш на фуражке. Это тогдашняя форма госбезопасности. Я знаю ее. И я помню этого человека. Он был моим следователем. Как же его фамилия? Вспомню, позже вспомню. Обязательно надо вспомнить. А вот второго, того, кто рядом с ним в кабинете, я узнаю, и очень даже хорошо. Это Заварзин Шурка, мой друг. Я учился вместе с ним в Красносаженске, потом мы встретились в Ленинграде, и я порекомендовал его к себе в лабораторию. Его арестовали вместе с нами – точнее, я думал тогда, что арестовали, а теперь уж не знаю, что мне про него думать… Тшш! Они говорят.

Юрий (произносит на пленке вполголоса). Испытуемый находится в состоянии, близком к кататонии. Он не реагирует на внешние раздражители и, как представляется, целиком находится во власти нахлынувших на него видений. Давление, температура и пульс стабилизировались, но на ненормально высоком уровне. Соответственно артериальное давление сто пятьдесят на девяносто, температура тела тридцать восемь градусов, пульс около ста десяти ударов в минуту.

Степан (громко прерывает его). Тише! Говорит Заварзин! Я слышу его (голос его меняется, будто теперь его устами говорит другой человек)! «То, что вы вместе с братьями Нетребиными арестовали меня, это чертовски правильно. Иначе было бы ужасно подозрительно, почему всех взяли, а меня нет. Но я не хочу больше сидеть здесь. Хватит!»

Голос Степана Нетребина снова становится прежним, собственным.

Второй, тот, что в гимнастерке, отвечает. Да, я теперь вспомнил, кто это. Это наш тогдашний следователь. Его фамилия Ворожейкин. Тише, тише! Вот он отвечает Заварзину.

Темп речи Степана и ее тональность снова меняются, он словно опять начинает говорить чужим голосом.

«А может, тебя, Саня, и вправду лучше арестовать? Потом судить, в лагерь отправить? Как говорится, нет человека – нет проблемы. Ладно, ладно, не падай в обморок, я шучу. Потерпи еще немного. Мы выправим тебе новые документы. Переправим тебя туда, где тебя никто не знает. Например в Москву. Хочешь в Москву?» Заварзин переспрашивает: «Когда?» А следователь Ворожейкин отвечает: «Скоро, Саня, скоро».

Юрий (вполголоса). Артериальное давление и температура тела испытуемого, судя по внешним признакам, продолжают повышаться. Дыхание учащено. Пульс около ста двадцати ударов в минуту. По-моему, состояние испытуемого несет угрозу его здоровью. Если он в ближайшее время из него не выйдет, я введу ему антидот.

Степан (гневно кричит). Что ты там шепчешь! Не мешай мне! Теперь главное – узнать нынешнее имя Заварзина. И его адрес. Саня, Саня, где ты? Как тебя сейчас зовут? Не вижу. Ничего не вижу.

Раздается какой-то глухой стук.

Юрий (кричит испуганно). Папа, папа!

Стуки повторяются. Учащенное дыхание. Как будто шум борьбы. Потом снова стуки, грохот отодвигаемой мебели. Наконец доносится прерывистый, запыхавшийся голос Юрия.

Юрий. У испытуемого начались судороги, мне пришлось ввести ему антидот.

Конец записи номер два на пленке второй.